Гилянь при анне иоанновне где это
Перейти к содержимому

Гилянь при анне иоанновне где это

  • автор:

Князь С.Г. Долгорукий и его семья в ссылке (Корсаков)

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.

Корсаков Д. А. Князь С. Г. Долгорукий и его семья в ссылке. (Их жизнь в Раненбурге с 1730 по 1735 г.). Исторический очерк по неизданным документам. // Исторический вестник, 1880. — Т. 1. — № 3. — С. 457—472.

КНЯЗЬ С. Г. ДОЛГОРУКИЙ и ЕГО СЕМЬЯ В ССЫЛКЕ. править

(Их жизнь в Раненбурге с 1730 по 1735 г.).
Исторический очерк по неизданным документам 1 ). править

1 ) О пребывании кн. Сергея Григорьевича Долгорукого в Раненбурге напечатаны весьма неполные извлечения П. И. Шульгина из подлинных документов, хранящихся в Государственном Архиве. Извлечения эти помещены в I т. Пам. Нов. Рус. Ист., изд. В. Кашпирева (отд. II, стр. 155—160). При сличении нашего очерка с этими извлечениями, читатели сами усмотрят, на сколько он их полнее. В просмотренных нами делах Государственного Архива к пребыванию кн. Сергея в Раненбурге относятся: 1) Подлинные экстракты о ссылки кн. Сергея Григорьевича в Раненбург (отд. 6, д. № 164); 2) Процессы служителей кн. Сергея и рапорты капитанов Мяснова и Зуева (ibid., .V 166); 3) Переписка кн. Марфы Петровны Долгорукой с ее сестрами и братом (ibid.).

Второй сын знаменитого дипломата эпохи Петра Великого, — князя Григория Федоровича Долгорукого, князь Сергей Григорьевич—известен гораздо менее всех остальных своих родичей, принимавших деятельное участие в правительстве Петра II и в событиях, последовавших за смертью юного императора. Между тем кн. Сергей Григорьевич, по своим способностям и по служебной деятельности, принадлежит к числу довольно видных деятелей эпохи и стоит несравненно выше бездарного и ограниченного старшего брата его, князя Алексея. Молодость свою кн. Сергей Григорьевич провел в западно-европейских государствах, состоя при посольствах в Париже, Вене и Лондоне.

Женившись впоследствии на Марфе Петровне Шафировой, дочери известного знатока тогдашних международных сношений, вице-канцлера П. П. Шафирова, кн. Сергей получил в лице своего тестя знающего и опытного руководителя на дипломатическом поприще. В 1721 г. он занял пост своего отца — посланника при польском короле Августе. Отозванный из Варшавы в 1725 году, он снова был назначен послом в Польшу в 1728 г. и вторично оставил этот пост лишь по вызову своих родичей в 1729 г., когда был ими вовлечен в честолюбивые замыслы своего брата Алексея Григорьевича. Кн. Сергей был одним из деятельных участников в составлении подложной духовной императора Петра II, по которой Русский престол передавался от имени юного императора его обрученной невесте, княжне Екатерине Долгорукой, дочери кн. Алексея. Участие в составлении этой духовной, первая мысль о которой принадлежала кн. Алексею, погубило кн. Сергея и всю его семью, весьма многочисленную: у него было четыре сына и три дочери [1] . 9-го апреля 1730 г. — день, в который обрушилась невзгода на всех Долгоруких, сенатский указ ссылал кн. Сергея с женою и со всеми детьми в дальние его деревни на безвыездное житье.

В начале мая 1730 г. в дом кн. Сергея Григорьевича Долгорукого в Москве явился гвардии капитан Петр Воейков, объявил ему указ о лишении его чинов и, сняв с него польский орден Белаго Орла, передал оный канцлеру гр. Головкину. Не успел еще кн. Сергей Григорьевич доехать до своей муромской деревни — сельца Фоминок, как последовал новый указ Сената (12 июня) о взятии кн. Сергея и всего его семейства под стражу и об отправлении в Раненбургскую крепость—место кратковременной ссылки кн. Александра Даниловича Меншикова. С этим указом был послан к кн. Сергею гвардии подпоручик Петр Румянцев, в сопровождении сержанта, капрала и двенадцати солдат. Инструкция, данная Румянцеву, предписывала строгий присмотр за арестантами и походила как две капли воды на все подобного рода инструкции того времени: она была точным повторением инструкции о содержании кн. Алексея Долгорукого с семейством в Березове, куда тот ссылался сенатским указом того же 12 июня. Кн. Сергею дозволено было оставить при себе из мужской прислуги 8 человек, а из женской 5.

Мать кн. Сергея, Марья Ивановна, рожденная княжна Голицына, поступила в Московский Страстной монастырь за несколько лет до описываемых происшествий: когда Долгоруких постигла опала, ее против воли постригли и назвали Маргаритою, дозволив следовать в ссылку за одним из ее сыновей — Алексеем, или Сергеем—она выбрала последнего.

20 июня Румянцев прибыл в сельцо Фоминки, арестовал кн. Сергея с женою и детьми, отобрал у него все вещи и в тот же день отправился с арестантами в Муром. На другой день их повезли в Касимов, а 13-го июля доставили в Раненбург, где они были сданы Румянцевым присланному воронежским вице-губернатором Пашковым воронежского гарнизона капитану Мяснову, при котором находились: подпрапорщик, капрал и 24 солдата. На первоначальные расходы по содержанию кн. Сергея Долгорукого и его семьи Мяснов получил от Сената двести рублей из денег кн. Сергея.

В инструкции, данной подпоручику Петру Румянцеву, ни слова не говорилось о том, как поступить со старицею Маргаритою, вследствие чего до разрешения этого вопроса Сенатом он оставил ее в сельце Фоминках; 2-го июля был послан из Сената особый курьер, Степан Шульц, с четырьмя солдатами, для препровождения старицы Маргариты в Раненбург. Шульц на дороге нагнал Румянцева, которому и сдал ее под росписку. Румянцевым она была передана Мяснову вместе с кн. Сергеем и его семьею для содержания в Раненбурге.

Все имения кн. Сергея были конфискованы: только 9-го ноября 1730 г. отдана ему одна Замотринская волость на «пропитание», как сказано в указе. Вместе с имениями кн. Сергея подверглись конфискации имения и старицы Маргариты, который она, поступая в Страстной монастырь, желала передать двум старшим детям кн. Сергея — Николаю и Марии. В январе 1731 г. она просила императрицу укрепить за ними эти деревни; была-ли исполнена ее просьба— неизвестно.

При высылке из сельца Фоминок, кн. Сергей Григорьевич Долгорукой не знал, что его имения конфискованы. 2-го июля 1730 г. с дороги в Раненбург он написал в свою рязанскую вотчину, село Корино, приказчику Михайле Петрову следующий «указ» о присылке ему в Раненбург разных припасов:

«По получении сего указу прислать тебе в Ранибурх муки арженой самой мелкой 20 четв., солоду арженого 10 четв., круп грешневых 5 четв., яшных круп 1 четв., пшеничной муки 5 четв. самой хорошей, масла коровья 6 пуд, 60 баранов, 20 гусей, 50 куриц русских, 20 уток. Да тебе-ж собрать со крестьян меду чистого 5 пуд, а ежели со крестьян запасы и столовые припасы все собраны что надлежит на нынешней 730 год и высланы в Москву, а против сего указу собрать с них, крестьян, показанное число в зачет на предбудущей 731 г., а собрав в самой скорости прислать в Ранибурх, не ожидая о присылке вторичного указу, а ежели против вышесказанного припасу чего с них, крестьян, не збираетца и за те припасы зачесть им, крестьянам, впред другими зборами, а вышепоказанное число припасы собрать все и прислать в самой скорости. Да тебе-ж как возможно сыскав купить ведро масла арехова и прислать с сим обозом в непродолжительном времени, понеже нам имеется во всем не малая нужда».

О том же писал кн. Сергей в Москву человеку своему Ивану Чертову 12-го июля:

«По получении сего указу прислать тебе в самой скорости в Ранибурх вялой рыбы что есть, да масла ареховова что есть, ведро или больши; да тебе-ж взять у Степановны в монастыре сахар и кофе весь и прислать к нам, а из того сахару взять голову и отдать Степановне; да прислать муки крупичатой да меду кадку, что стоит в монастыре; да тебе-ж купить китаек черных на 4 р., а деньги посланы с сенацким куриером Степаном Шульцом, да взять в оптеке алексиру горького 6 склянок и прислать в самой скорости».

Как видно, кн. Сергей очень нуждался в средствах к жизни: в «запасах» и в деньгах. 23-го октября 1730 г. он пишет в сельцо Фоминки управляющему Колычеву следующее:

«Писал я к вамъ от 19 июля, о присылке ко мне запасу, на каторое мое писмо атвет не получал; ноне паки требую по прежнему моему писму прикажите отпустить ко мне запасы, в чем мне необходимая нужда, понеже здесь купить не сы(ще)шь».

В январе следующего 1731 г. тому же Колычеву он пишет опять:

«Г. Колычев! Ежели есть у вас в зборе 100 рублев денег, пожалуй пришли ко мне, а буде нет, то прикажи собрать за сталовые запасы 100 рублев и пришли ко мне, а я имею нужду некоторые мелочи купить здесь».

Из рапортов капитана Мяснова в Сенат о количестве продуктов, полученных кн. Сергеем из его Замотринской волости с 1731 по 1734 г., видно, что продуктов этих было доставляемо в изобилии, денег же присылалось из Замотрина весьма немного: в течение двух лет—с 15-го декабря 1730 г. по 15-е декабря 1732 г. кн. Сергей получил всего 1195 рублей.

Но не одне заботы о пропитании занимали кн. Сергея среди его грустной жизни в Раненбурге. Он разсчитывал на улучшение своего положения и имел слабую надежду даже на совершенное помилование.

23-го октября 1730 года он обращается к императрице Анне Иоанновне с следующим прошением:

«Державнейшая царица и самодержица всероссийская, государыня всемилостивейшая! Дерзаю молити вашего императорского величества, яко вси прикланяяй выи молим Всевышняго Творца, да простретъ десницу милосердия от горняго жилища. Тако ныне всеподданнейший раб вашего величества, премилосердая государыня, рабски припадая к ногам, молю: простри десницу милосердия от Высочайшия державы престола своего, помилуй, помилуй погибшего и страждущего раба своего. Вашего императорского величества всеподданнейший и всенижайший раб кн. Сергей Долгорукой».

Голос его не был услышан.

В апреле 1731 года кн. Сергей воспользовался предстоявшим празднованием годовщины коронации императрицы Анны Иоанновны, чтобы вторично напомнить о своем горестном положении и просить об улучшении своей участи. 21-го апреля этого года он писал императрице:

Вашего императорского величества, государыня всем милосердая приклоняя колена, всеподданнейше молю, сотвори с убогим и последним рабом своим божеское милосердие: помилуй всемилостивейшая государыня для так дни великого от всех Творца дарованного и всему народу торжественного высочайшие коронации вашего императорского величества, дабы и я бедной и последней раб вашего величества в так великой радости имел малое участие и с неизреченным благодарением во все продолжение бедного живота моего в пожалованной мне деревнишки за высочайшее вашего императорского величества всем милосердой государыни здравие Всевыщего Творца неусыпно просил. Вашего императорского величества Всемилостивейшей государыни последни и всеподданейши раб кн. Сергей Долгорукой».

Участь его все-таки не была смягчена.

Долгорукие содержались в Раненбурге в крепости, ворота которой старательно охранялись часовыми. Вести переписку, притом исключительно о хозяйственных делах, дозволялось им не иначе, как в присутствии пристава капитана Мяснова, который каждый раз должен был давать им бумагу, перья и чернила. Письма Долгоруких Мяснов обязан был посылать или почтой, или с особыми ездовыми, но не совсм точно исполнял он эту инструкцию, делая значительные послабления вельможному арестанту, который, хотя и содержался в крепости, но сохранял свой княжеский титул и, имея родственные связи при дворе, не нынче-завтра мог снова приобресть прежнее положение. Пристав сознавал это очень хорошо и не брезгал посильными даяниями опального князя: в разное время он получил от князя Сергея Григорьевича ценные подарки, а именно: шпагу с серебряным эфесом, камлоту зеленого 10 арш., кусок миткаля, кусок китайской парчи и денег до 120 рублей; кроме того брату его, Филиппу Мяснову, князь Сергей Григорьевич подарил лошадь. Благодаря этим подаркам, Долгорукие писали письма не одного только хозяйственного содержания, но вели деятельную переписку с своими родными о разных семейных делах и даже, как мы видели, имели возможность напоминать о себе самой императрице. Письма их присылались, вопреки инструкции, с крестьянами, привозившими им деньги и припасы из Замотринской волости, а также с людьми сестер княгини Долгорукой — княгинь Гагариной, Хованской и Салтыковой. Капитан Мяснов вообще не особенно бдительно наблюдал за арестантами: он дозволял прислуге Долгоруких свободно выходить из крепости в город для разных покупок и даже просто к знакомым, ради препровождения времени. Сам Мяснов уезжал иногда из Раненбурга верст за 60 на несколько дней, оставляя таким образом Долгоруких без должного надзора. Мы увидим ниже, что эти послабления пристава повели к отдельному процессу, не имевшему впрочем дурных последствий для Долгоруких.

Переписка княгини Долгорукой с сестрами и братом живо изображает ежедневный обиход Долгоруких, все их печали и радости, — но главным образом печали, которых довольно-таки было у Раненбургских узников [2] .

У княгини Долгорукой было четыре сестры и брат — Исаия Петрович. Старшая сестра Наталья Петровна, бывшая замужем за графом Александром Федоровичем Головиным, умерла еще в 1728 г., и Головин женился во второй раз; дети Натальи Петровны жили у своей тетки (второй сестры Долгорукой) Анны Петровны, которая была замужем за князем Алексеем Матвеевичем Гагариным, единственным сыном казненного при Петре Великом сибирского губернатора. При опале Долгоруких князь Гагарин своеобразно воспользовался родством с ними: именным указом 27 октября 1730 г. пожалованы ему 1493 души из отписных вотчин князя Василия Лукича Долгорукого. Третья сестра— Екатерина Петровна была замужем за князем Василием Петровичем Хованским. Он приходился родным внуком казненному также при Петре Великом, начальнику Стрелецкого приказа, боярину князю Ивану Андреевичу Хованскому, по прозванью «Таратуй», и занимал впоследствии должность шталмейстера. Меньшая сестра — Марья Петровна, была за мужем за Михаилом Михайловичем Салтыковым, заседавшим в Сенате при Екатерине II. Все сестры были очень между собою дружны, но в особенности близка к Долгорукой была меньшая сестра — Салтыкова. Она принимала самое горячее, сердечное участие в положении князя Сергея и его семьи и не смотря на то, что в 1731 г. «почитай 25 недель с постели не вставала», т. е. пролежала целых полгода, она усердно хлопотала об отправке лекаря, цирюльника и лекарств к больному князю Сергею и вела аккуратную переписку с княгиней Марфой Петровной. В письмах княгини Долгорукой и ее сестер изредка попадаются приписки князя Сергея, князей Хованского и Гагарина и Михаила Михайловича Салтыкова; все эти приписки отличаются краткостью и заключают в себе поклоны и разные благопожелания; только раз князь Сергей пишет княгине Гагариной большое письмо о своих деревенских делах.

Для образца этой переписки приводим 2 письма целиком: одно княгини Марфы Петровны Долгорукой, другое Марьи Петровны Салтыковой.

«Государыни мои сестрицы, княгиня Анна Петровна, княгиня Катерина Петровна, Марья Петровна, многолетно здравствуйте со всеми своими. Письмо от вас и посылку все в целости приняла; сожалею, матушка сестрица княгиня Катерина Петровна, о болезни вашей и князя; прошу Бога, дабы вас уздравил; доношу вам, что князь сегодня занемог лихораткою, была не велика зноба, только великая ломота в костях; пожалуйте, матушка моя, попросите Будлу, чтоб проносного дал князю лекарства, и пришлите немедленно к нам, а Николай, доношу, что лихоратка отстала, только тежело вздыхает. Пожалуйте пришлите рейнувейну бутылки две и косяк отласу средней руки крапивного; пожалуй, матушка моя сестрица Марья Петровна, пришли пары три рукавиц луших большой руки ласенных строченных, да пожалуй поблагодари Кузьму за посылку, что он насилу вздумал. Остаюсь сестра ваша княгиня Марфа Долгорукова. 16 марта 1731 г.»

«Милостивая моя государыня сестрица Марфа Петровна», — пишет М. П. Салтыкова — «многолетно государыня здравствуй купно и с государем моим князем Сергием Григорьевичем и с дарагими детками; всепокорно вас, матушка моя, прошу уведомить меня о вашем здоровье, и о князе вашем, и о детках ваших, есть ли легче Николаюшке и Катеньке от лихоратки; о себе доношу, что мы с Михайло Михайловичем оба не можем, однако ныне полегче и дети наши здоровы слава Богу. Покорно прошу, объяви мой нижайшей поклон государю моему князю вашему и государыне моей княгини Марье Ивановне, пожалуйте объявите нижайший поклон и дорогим вашим деткам, любезно пожалуйте всех за меня. Поздравляю вас, моя матушка сестрица, и князя с новым годом, дай Вышней поправодить вам сей новый го счастливо и в добром здоровьи. Сим окончаю, остаюсь всепокорная ваша сестрица Марья Салтыкова низко кланяюся. Из Москвы января 2 дня 1731 г.»

Из переписки кн. Долгорукой с сестрами мы узнаем: 1) о продолжительной болезни кн. Сергея, 2) о нездоровьи кн. Марфы Петровны и детей, 3) о житье-бытье ссыльной семьи, ее занятиях и 4) о ее хозяйственных потребностях.

В конце октября 1730 г. кн. Сергей Долгорукой занемог болью в груди и в левом боку, о чем немедленно уведомил своего пристава капитана Мяснова следующей запиской:

«Г. капитан! Объявляю вам о болезни моей: безпрестанно болит грут(д)ь и левой бок и всегдашней слышу в себе жар, от чего каровь (т. е. кровь ?) с макротою горлом идет, такоже и руки по утрам пухнут; и дле той моей болезни прошу вас, чтоб где достать лекаря для пускания крови».

Болезнь кн. Сергея встревожила всю семью: в то время в Раненбурге не было ни одного лекаря. Вслед за запиской к Мяснову, кн. Сергей отправил следующее прошение в Сенат:

«Понеже я ныне от великой моей болезни чахотной в канечную пришел слабость и не чаю продолжения живота моего, покорно прошу присутствующих в Правительствующем Сенате вас, моих милостивых государей, показать сомною Бога ради милость и истинного (?) (это слово не разобрано) христианства должность — повелеть ко мне прислать дохтура для излечения, ежели возможно будет, оной тяшкой моей болезни. Повторяю, прошу вас, моих государей, по сему моему прошению сотворить со мною милость».

Сенат оставил прошение кн. Долгорукого без внимания и лекаря ему не выслал. По этому кн. Марфа Петровна хлопочет через своих сестер и брата, Исаию Петровича Шафирова, о присылке к ним какого-нибудь врача, или хоть даже цирюльника, а за советами относительно общего хода болезни мужа обращается к лейб-медику Бидло [3] , тогдашней медицинской знаменитости, — постоянно лечившему Долгоруких во время их придворного фавора. Припоминая прежнее леченье Бидло, кн. Марфа Петровна, в ноябре 1731 г., просит своего брата, «чтобы дохтур Будль (так называет она Бидло в своих письмах) пожаловал дал трав и с чего декохт варят, сиропу, что всегда ему давал и на Москве, красных порошков и проносных лекарств». М. П. Салтыкова просила Бидло прописать лекарство кн. Сергею, но он отвечал ей: «Я рад написать, да не знаю обстояния его болезни, что таперь ему пуще», а затем пожелал иметь следующие сведения: идет ли кровь из горла с гноем, или без гноя, не чувствует ли кн. Сергей колотья в котором-нибудь боку, постоянный у него жар, или нет, каков сон, аппетит, и давно ли князь «кровь метал»?

Получив требуемые справки, Бидло прописал рецепты, велел пустить кровь не менее двух раз и дал подробную инструкцию на счет ухода за больным. Вслед за этим были посланы и лекарства. В письмах к сестрам кн. Долгорукая весьма часто просит советов Бидло, так что М. П. Салтыкова отказывается «его трудить», уверяя сестру, что болезнь князя хорошо ему известна. Еще до совета с Бидло Исаия Петрович Шафиров обращался к начальнику тайной канцелярии А. И. Ушакову с просьбою об отправлении врача к кн. Сергею. Ушаков разрешил, но долго не могли найти охотника ехать в такую даль, да притом к опальному князю; только в июле 1731 г. М. П. Салтыкова «уговорила» ехать в Раненбург одного врача, который, по ее словам, кроме того что «пускает кровь из руки, умеет пускать и пиявиц». Отправляя его из Москвы, Салтыкова дала ему «на дорогу, на пропитание рубль», да наняла ему пару лошадей до Раненбурга за 5 руб. Но врач этот не доехал до Долгоруких: он заболел дорогой. Тогда Салтыкова посылает (в конце октября 1731 г.) цирульника, или как она его называет, «болбира» (от французского слова — barbier — цирульник), крепостного человека кн. А. П. Гагариной. «Князь и я с детьми», пишет кн. Гагарина сестре своей кн. Долгорукой, «посылаем вам, матушка моя, болбира, может кинет кровь князю вашему и вам, а оной болбир мне из ноги пущал, и людям нашим многим пущал; вы и сами ведаете, что мне очень трудно пущать кровь, а он хорошо очень трафил, только изволите приказать наперед из людей кому бросить, a после себе». Цирульнику было дано на проезд туда и обратно 4 р. с «полтинником», да на харчи 2 р. 25 к.; впрочем Салтыкова просит Долгорукую дать ему еще, когда он поедет назад. «Болбир» прибыл в Раненбург после того, как кн. Сергею 2-го декабря пустили кровь, и не имел случая выказать свое искусство.

Князь Сергей болел очень долго; болезнь, то уменьшаясь, то снова увеличиваясь, тянулась до начала 1734 г. В январе 1733 г. кн. Сергей причастился, и весь этот год чувствовал себя очень не хорошо; в ноябре 1733 г. болезнь приняла такой оборот, что все домашние были убеждены в скорой его смерти.

В семье Долгоруких был болен не один князь Сергей, — заболела и Марфа Петровна, утомленная вечными хлопотами и уходом за мужем, что касается детей — из них постоянно кто-нибудь да хворал; особенно озабочивали родителей продолжительный кашель Николашеньки и «короста» на голове у годовой девочки Насти. Долгорукая не беспокоила Бидло, когда дело шло о ней, или детях, обращаясь в таком случае за советами к двум другим врачам, жившим в Москве — к Францу и к известному в то время специалисту по детским болезням — Тейльсу. Кроме того сестры пересылали ей разные домашние средства и имевшиеся у них рецепты. Приводим один из этих рецептов целиком:

«Грудных трав по 3 или по 4 горсти, в четверной воде вари докаместь половина выкипит, после скрость полотняной платок процеди, и от тою немоши поить сколько изволит».

(В других рецептах говорится, как принимать против лихорадки рвотные порошки, состав которых впрочем неизвестен).

Любимцами родителей и теток были: старший сын Николаша (которому в то время было уже лет 15) и старшая дочь Машенька лет 12—13-ти; оба они умели читать и хорошо писали по-русски. Примером их грамотности может служить следующая приписка на письме кн. М. П. Долгорукой к кн. Гагариной и Салтыковой от 22 марта 1732 г. «Отдаю свой нижайший поклон государыне тетушке кн. Анне Петровне и Марье Петровне, благодарствую государыня тетушка за ваш гостинец — за платок. Племянница ваша Марья Долгорукова нижайше государыня тетушка кланяюсь. Княгиня Анна Петровна и государыня Марья Петровна благодарствую государыня за платок. Остаюся князь Николай Долгорукой. Марта 27 дня 1732 г.» Тетки интересовались ходом ученья своих племянников и племянниц и посылали для чтения старшим псалтирь, а для обучения меньших—азбуки.

В семье Долгоруких чтение было мало распространено, так как инструкция об аресте запрещала им иметь при себе книги. Марфа Петровна просила своего брата прислать ей при случае «книги Миней Четьи, или какие у него есть», обещаясь возвратить их по прочтении; «а буде у вас нет, хоша у кого возьмите», прибавляет она. В ноябре 1731 г. Салтыкова послала ей требуемую книгу, при чем писала: «Посылаю к вам, матушка моя сестрица, книгу минею четчею сентябрскую четверть, взяв у деверя своего и вы, моя матушка, пожалуйте велите беречь и как ненадобно, то назад ее извольте прислать, тогда я вам пришлю и другие месяцы книгу минею четчею и к вам пришлю читать». Деверь Салтыковой, отдавши Долгоруким свою книгу, беспокоится о ее участи, вследствие чего Салтыкова пишет в марте 1732 г. следующее: «Книгу, которую я к вам послала прежде сего, Миней Четию, деверь мой требует ее. Пришлите пожалуйте, понеже у него три еще есть, то не хочет разрознить». В мае она повторяет эту просьбу. Наконец книга возвращена, и Салтыкова посылает вторую четверть (декабрскую) Миней-Четий, при чем пишет: «Ежелиб оне наша книга были, то-б мы вам услужили вовсе, а то нарочно взяли у деверя моего, государыня, для чтения князю вашему». Кроме Четий-Миней Мих. Мих. Салтыков прислал кн. Сергею для чтения книгу сочинения Баронуса, т. I [4] , a Марфа Петровна Долгорукая просила сестер прислать ей календарь на 1732 год.

Имянины и дни рождения кн. Сергея и кн. Марфы Петровны, а равно и их детей, не забываются сестрами Долгорукой; они аккуратно поздравляют их и посылают подарки, хотя весьма незатейливые; напр. в июне 1731 г. кн. Гагарина пишет своей сестре: «Поздравляю вас, государыня, с прошедшим днем тезоименитством вашим, посылаю вам, моя матушка, платочек, а княжнам вашим ленточек новомотных, не прогневайтесь, свет мой, на больших гостинцах». К этому же дню кн. Хованская посылает кн. Долгорукой штуку канифасу, а дочерям ее — лент. В 1732 г. Салтыкова отправляет своим племянницам и племянникам следующие подарки: Машиньке — «платок рушной новой алой», Николашеньке тоже платок «жолтой», Катеньке — лент, Петрушеньке — чулки, Гришеньке и Настеньке—чулки-ж, Аннушке — «платок полосатой», Васеньке — табакерку. В мае того же года она посылает Долгоруким гостинец, привезенный ей мужем из Риги: медный кофейник новый с канфоркой и молочник, a вместе с тем несколько вещей из своей старой посуды: 3 синия чашки и 2 цветные чашки с блюдами. «Не прогневайся, матушка моя, что разные», пишет она сестре, «истинно лучшей (т. е. посуды) у меня нет, только и было цветных, a синия чашки ведаю что нехороши, только не было лучше, у меня их было шесть, да разбили, матушка, три, понеж три были спрятаны, а три употребляли». При этом же письме посылает она гостинцы племянницам и племянникам: Машиньке — «ленты с серебром навамодные», Катеньке и Аннушке по паре рукавов, а меньшим детям ленты шелковые к рукавам. Сергею Григорьевичу посылались шейные шелковые платки и курительный табак, привезенный Салтыковым из Риги.

Сестры присылали кн. Долгорукой разные припасы из Москвы из списка этих припасов видно, что потребности Раненбургских узников была весьма умеренны [5] .

Средства Долгоруких год от году уменьшались, заочное управление Замотриным было очень затруднительно; управляющий этим имением — Колычев дозволял себе поборы с крестьян в свою пользу, а Долгоруким весьма неаккуратно доставлял деревенские припасы и деньги. Замотринские крестьяне стали оказывать явное неповиновение Колычеву и наконец подали на него челобитную кн. Гагариной: в этой челобитной они просили уволить Колычева и заменить его дворянином Разстригиным. Кн. Гагарина была в большом затруднении, как ей поступить, обращалась за содействием к А. И. Ушакову и к П. И. Ягушинскому, сама объяснялась с крестьянами и писала о их неудовольствии пространные донесения кн. Сергею. Кн. Долгорукая заступалась за Колычева, утверждая в письмах своих к Гагариной, что крестьяне «все плутают, отьискивая себе воли». Наконец крестьяне явились с своей челобитной в Раненбург к самому кн. Сергею, чем он был очень рассержен. «Попросите от меня государя моего Михаила Михаиловича (Салтыкова), чтобы приказал их (крестьян) гораздо наказать», — пишет кн. Сергей кн. Гагариной в конце марта 1732 г. — «и извольте их отослать к Колычеву, понеже они плутуют и составляют челобитныя, будто от миру напрасно на Колычева и других крестьян возмущают, а от их ослушаний я великую имею скудость в положенном на них сборе». Вследствие этого письма Гагарина призывает к себе челобитчиков-крестьян, кричит на них и отпускает, не разобрав дела. В 1732 г. Долгорукие ровно ничего не получили из Замотрина, так что кн. Марфа Петровна принуждена была просить у сестер взаймы 100 рублей. Все расходы на леченье кн. Сергея и на покупку припасов и птиц падали на долю сестер княгини Долгорукой: раз только она послала Салтыковой 10 р. на покупку голландских кур. Сестры ее из своих же средств одевали всю семью Раненбургских узников, так как Марфа Петровна часто обращалась к ним с просьбами: то купить материй на платья себе и детям, то экипировать ее раненбургскую прислугу, то наконец прислать для кн. Сергея кошачий мех на шубу и немецкие кожаные штаны. Им же кн. Долгорукая пересылает для починки разные вещи, которые трудно, или почти невозможно было исправить тогда в Раненбурге: разную медную посуду, кофейник и карманные часы. По ее поручению сестры заказывают в Москве и пересылают в Раненбург 2 образа: св. Николая Чудотворца — патрона старшего сына Николая, и Страстной Божьей Матери, к которой они имели особенное уважение, потому что мать кн. Сергея, старица Маргарита, жила до ссылки в Московском Страстном монастыре.

Дворовые Долгоруких, оставшиеся в Москве, тоже находились на попечении и иждивении сестер кн. Марфы Петровны, которая относилась к этим людям с большим вниманием, заботилась о безбедном их существований и помещала детей некоторых из них в ученье к мастеровым.

В 1732 г. Долгорукие заводят у себя редкие породы птиц: голубей «трубастых» и «египецких», кур голландских хохлатых, белых китайских гусей и белых хохлатых уток. Птицы эти присылаются им Салтыковой и кн. Гагариной, частью из имения последней — Селищ, частью из Москвы, где впрочем не всегда удавалось найти породы, выписываемые Долгорукими; напр. голландских кур Салтыкова долго безуспешно разыскивала по Москве и добыла их уже от своей знакомой, кн. Авдотьи Михайловны Голицыной. Птицы служили забавой Долгоруким и доставляли им не малое развлечение в однообразно-скучной жизни их в Раненбурге.

Жизнь эта текла уныло, счастливое прошлое, казалось, скрылось навсегда, а будущее не сулило ничего отрадного: сколько времени продлится заключение и чем оно закончится — никто не знал. В «суетное и опасное время» немецкого правительства Анны Иоанновны нельзя было лечь вечером в постель в полной уверенности, что на другое утро проснешься у себя дома: нередко арестовывали ночью — и арестант встречал следующий день в одном из казематов Петропавловской крепости или какого-нибудь острога. Кн. Сергей испытал на себе превратности судьбы, совершенно неожиданно очутившись в Фоминках, a затем в Раненбургской крепости. Из Раненбурга вели дороги в «места более отдаленные» — можно было попасть в Березов, Пелым, Енисейск, Охотск… Так как надежда свойственна человеку, то и Раненбургские узники мечтали об улучшении своего положения заступлением сильных людей и власть имеющих «патронов». В этом отношении больше всех мог помочь отец Марфы Петровны, П. П. Шафиров, политическое и придворное значение которого снова усиливалось. Он, как известно, был сначала человеком очень близким к Петру Великому, но впоследствии подвергся его гневу и едва не был казнен. В 1730 г. при погроме, постигшем всех Долгоруких, Шафиров был отправлен в благовидную ссылку — в Гилянь, для заключения договора о вечном мире с персидским шахом. Он исполнил возложенное на него поручение, уступив Персии все завоеванные у нее Петром Великим области, и возвратился в Петербург в декабре 1732 г.

Всех сестер, в особенности же кн. Долгорукую, живо интересует пребывание его в Персии, а главное возвращение оттуда. Шафиров довольно часто писал кн. Гагариной, кн. Хованской и Салтыковой, почти всякий раз вспоминая несчастную свою дочь, кн. Долгорукую, и все вести от «государя-батюшки» немедленно передавались Раненбургским узникам. 16-го мая 1731 г. он пишет Долгоруким из Рящи отдельную «цыдулку», которую кн. Хованская и пересылает им в копии.

Шафиров не преминул замолвить словечко кому следует об улучшении участи кн. С. Г. Долгорукого и его семьи; но в конце 1733 года в Раненбурге случились некоторые происшествия — мелкие и неважные сами по себе, которые однако чуть-чуть не погубили несчастных узников.

При Долгоруких было 12 человек прислуги: 5 лакеев, 2 повара и 5 женщин. Люди Долгоруких получили от Сената дозволение выходить из крепости в город, в сопровождении конвойных, для покупки харчей; но они воспользовались этой льготой, чтобы вести себя «несмирно, делать раненбургским обывателям разные обиды и другие продерзости и вступать с ними в драки». В 1733 г. такие «шалости» Долгоруковской прислуги усилились. Мяснов неоднократно жаловался на них кн. Сергею, но, не получив от него никакого удовлетворения, отнесся в Сенат, из которого последовал указ такого содержания:

«Велеть содержать ему его князь Сергея Долгорукого с женою и с детьми и с определенными при нем людьми по данной ему инструкции во всем непременно, а которые их люди отпусканы были за караулом для покупки харчу и чинили продерзости и драки и тамошним жителям обиды, тем за то учинить жестокое наказание ему капитану Мясному по своему усмотрению, о чем было ему, имея под арестом своим, и отписываться в Сенат не надлежало; и впредь ни до каких продерзостей не токмо людей их, но и самого его князь Сергея и жену его и детей недопускать, а ежели впредь покажутся от них противные данной ему Мясному инструкции какие проступки и продерзости, то их всех держать перед прежним арестом жесточае и не токмо посторонних, но и определенных при них людей до предбудущего указу к ним не допускать и о том писать в Сенат немедленно, объявляя о тех их поступках и продерзостях, именно и требовать указу; буде же от людей их такие ж продерзости или иные противные поступки впредь покажутся, за то их наказывать же, смотря по винам их, ему ж, капитану Мясному, безо всякия пощады и о том писать ему в Сенат немедленно, а до получения о том указа тех людей из крепости не выпущать и поступать с ними так, как по указу и по воинским артикулам с содержащимися под крепким арестом колодниками надлежит; а что надлежит до покупки им харча и других нужд, то исправлять с ведома его, капитанского, караульным солдатам; а ежели до каких свыше тех продерзостей оный капитан их допустит, то взыскано будет на нем; а сколь давно и с какого случая или в какой надежде те его Долгорукова люди такие продерзости чинить начали, о том ему Мясному в Сенат репортовать немедленно».

Вскоре с людьми Долгоруких произошли беспорядки по поводу пересылки писем. 23-го ноября 1733 г. служитель кн. Сергея, Демид Канищев, требовал, чтобы присланного из Замотрина конюха Якова Гачнева отправить в Москву с письмами и за лекарствами, так как болезнь князя приняла весьма опасный оборот. Мяснов объявил ему, что письма в Москву он пошлет от себя; Канищев ничего ему на это не ответил и пошел к кн. Долгорукой.

— Княгиня велела сказать тебе, обратился он к приставу, вернувшись из барского дома, —что если ты не пошлешь конюха с письмами в Москву, то-де она прикажет тому конюху прямо ехать в Петербург к батюшке (П. П. Шафирову) на тебя с жалобою. Затем Канищев передал Мяснову следующие речи кн. Сергея: «Ежели-де хотя мало что мне поможется, то-де на вас будем писать в Сенат во всяких пакостях и блуднях», и требовал, чтобы конюха допустили к княгине, но получил от пристава отказ.

Кн. Сергей прислал к Мяснову другого своего служителя, Александра Киевского с тем же требованием.

— Прежде я отправлял письма с конюхами, а теперь не хочу, сказал ему Мяснов.

— Коли так, отвечал Киевский, —то я по воле господ своих сделаю сегодня же или завтра, что меня пошлют в Петербург.

Кн. Сергей Григорьевич «для нестерпимой его болезни» приказывал сказать на Мяснова «слово и дело», вследствие чего пристав должен бы был послать его в Петербург. Кн. Сергей учил Киевского, что ему говорить на допросе в Тайной канцелярии, а именно: указать на те взятки и подарки, которые Мяснов брал с кн. Сергея и на те его неисправности по надзору, о которых мы упоминали выше.

Когда караульный сержант отправил уже из Раненбургской крепости конюха обратно в Замотрино, Канищев нагнал его у ворот, приказывал ему ехать в Москву и сказать кн. Гагариной, прося ее отписать о том к П. П. Шафирову, что Мяснов хочет кн. Сергея уморить, за лекарствами не посылает и конюхов для посылок держать не велит. Конюх Гачнев отправился в Москву к Гагариной, но так как он был без письма, то Гагарина ему не поверила и хотела его даже бить, — после этого он уехал в Замотрино.

Началось дело в Московской Тайной канцелярии у С. А. Салтыкова. 24-го декабря 1733 г. прибыл в Раненбург из Московской

Тайной канцелярии гвардии капитан-поручик Бурков и в тот же день снял допрос с людей Долгоруких. Этот допрос подтвердил все вышеизложенные подробности. В это самое время Салтыков допрашивал в Москве людей княгинь — Гагариной и Хованской и некоторых из людей Долгоруких о привозе ими писем в Раненбург и обратно. Из допроса выяснилось, что хотя эти люди и возили письма, но не иначе, как с ведома Мяснова, а в Раненбурге к Долгоруким не допускались и проживали в обывательских домах под караулом. Тем не менее до половины апреля 1733 г. Демид Канищев и Киевский просидели в Раненбургской крепости под строгим караулом и были освобождены лишь по высочайшему указу Анны Иоанновны.

Заступничество Шафирова проявило свою силу: 7-го мая 1735 г. кн. Сергею и всей его семье дозволено было жить в одной из деревень его Замотринской волости. В то время приставом состоял при нем капитан Вятского пехотного полка Зуев, а Мяснов был произведен в майоры и получил другое назначение [6] ; при выезде же кн. Сергея из Раненбурга Зуев был сменен новым приставом, капитаном Кошелевым. 24-го мая кн. Сергей со всей семьей и с разбитой параличом матерью выехал из Раненбурга. Капитан Кошелев принял у Зуева самого кн. Сергея, его прислугу и вещи под общую расписку. В этой расписке помещены сначала кн. Сергей с семьей, потом прислуга и под конец «кортик кн. Сергея с серебряной оправою».

В заключение скажем несколько слов о последующей судьбе кн. Сергея Григорьевича Долгорукого.

Кн. Сергей прожил в Замотрине слишком четыре года: в 1738 г. Анна-Иоанновна помиловала его совершенно — он был вызван ко двору и назначен послом в Лондон. Но в то самое время, когда с одной стороны всходила для него заря счастья и новой карьеры, с другой надвигались грозные тучи, исхода которых кн. Сергей не мог предвидеть. 1-го марта 1739 г. умер его заступник П. П. Шафиров; а измученный тюрьмою и пытками кн. Ив. Алекс. Долгорукой показал в Шлюссельбурге, что кн. Сергей девять лет тому назад писал подложную духовную Петра II под диктовку кн. В. Л. Долгорукого. Кн. Сергей уже совсем приготовился ехать в Лондон, его задерживала только отпускная аудиенция Анны Иоанновны, — вместо Лондона он попал в Шлиссельбург, подвергся допросу, а 8 месяцев спустя, 8-го ноября 1739 г. был обезглавлен в Новгороде вместе с двумя другими князьями Долгорукими — Василием Лукичем и Иваном Григорьевичем.

Д. Корсаков.

Казань, 24 декабря 1879 г.

  1. ↑ У кн. Сергея Григорьевича было девять человек детей: сыновья — Николай, Василий, Петри, Григорий и Алексей; дочери — Мария, Анна, Екатерина и Анастасия, родившаяся в Раненбурге, 23 октября 1730 г. Сын Алексей родился там же под конец заключения кн. Сергея, 14 марта 1736 г.
  2. ↑ Просмотренная нами переписка княгини Долгорукой заключает в себе 103 письма; из этого количества княгине Долгорукой принадлежат 26 писем, княгине Гагариной — 21 письмо, Салтыковой — 23, княгине Хованской — 14, князю Сергею Григорьевичу — 8, Исаии Петровичу Шафирову — 5; П. П. Шафирову, князьям Гагарину и Хованскому, М. М. Салтыкову, племяннику Долгорукой — графу Головину и детям Долгоруким по одному. Все эти письма сохранились в копиях, которые были представляемы в Сенат капитаном Мясновым; благодаря этой мере, уцелела полная коллекция писем на довольно продолжительное время, тогда как большая часть переписки русских людей XVII и XVIII веков бесследно погибла. При небольшом количестве русских мемуаров из ХVIII века, сохранивших нам черты быта и нравов эпохи, переписка княгини Долгорукой может быть отнесена к числу любопытнейших источников дли истории русского быта первой половины ХVIII века.
  3. ↑ Николай Бидло, сын знаменитого лейденского профессора и лейб-медика короля английского Готфрида Бидло, родился в Амстердаме и в 1706 году поступил на службу к Петру Великому. Он был начальником первого госпиталя в Москве и первого в России анатомического театра; под его же руководством образовывались русские медики. Вообще Бидло пользовался расположением Петра Великого, любившего анатомию и для своего времени весьма даже сведущего в этой науке. Бидло не одобрил лечения Петра II братьями Блументростами, но не мог уже спасти умиравшего отрока-императора: его призвали слишком поздно. В октябре 1730 г. Бидло был сделан президентом Медицинской Коллегии, членом которой, в числе других, назначен и упоминаемый в переписке Долгоруких доктор Тейльс (Тельч). Подробности о докторе Бидло см. в книге Пекарского, Наука и литература при Петре I, т. I, стр. 132, 133, 136, 367, 368 и 433; в «Записках» Маркевича, т. I; в депешах Лефорта (Сборн. Рус. Ист. Общ., т. V, стр. 315, 341, 344, 385) и Мардефельда (ibid., т. XV, 249).
  4. ↑ Здесь следует разуметь «Деяния церковная и гражданские», русский перевод творения кардинала Барония: «Annales ecсlesiastici», изд. в Риме в 1558—1607. Перевод этот напечатан церковно-славянскими литерами в Москве в 1719 г. и состоит из двух томов. См. Пекарского, Наука и литер., т. I, с. 327—328 и т. II, с. 446—447.
  5. ↑ Вот напр., что было переслано сестрами кн. Долгорукой с января по декабрь 1731 года: 1 ведро орехового масла, 3 ведра макового масла, 1 осьмина маку, 2 четверти грецкого гороху, 2 пуда сахару, 2 бутылки рейнвейну, 27 тетеревей и несколько кур, 2 тысячи тонких свеч, свеч маковых, без означения количества, круп смоленских и разных мелких круп для детей тоже без указания количества. В марте 1732 года Салтыкова посылает Долгоруким 100 штук соленых лимонов и 4 ф. лимонных корок, а в мае того же года отправляет им 1 /2 пуда кофе, извиняясь, что не целый пуд, «понеже», пишет она, «кофе чрезмерно дорог, по двадцати по восьми рублей пуд, но очень хорош, я его пробовала».
  6. ↑ Не задолго до улучшения участи кн. Сергея, 14-го марта, у него родился сын Алексей, а мать кн. Сергея, старица Маргарита, около того же времени заболела «паралитною болезнию» — удар поразил всю ее левую сторону. 5-го апреля 1735 г. Зуеву предписывалось высочайшим указом новорожденного сына кн. Сергея окрестить, а Маргариту, ежели умрет, похоронить.

Потеряли берега Как Петр I присоединил к России новые земли и почему их пришлось отдать

Николай Добровольский «Здесь будет город заложен»

Четверть века после распада СССР Каспий делили между собой пять государств, и Российская Федерация была лишь одним из них. Но мало кто знает, что почти три столетия назад Каспийское море едва не стало внутренним водоемом нашей страны. «Лента.ру» вспоминает историю последнего военного предприятия Петра I — Персидского похода, когда Россия завоевала Дагестан, Азербайджан и север современного Ирана.

Транзит в Индию

Российское государство изначально складывалось в глубине континента, среди лесных чащ, болотистых низин и на границе с Великой степью. Когда после Смуты оно утратило балтийское побережье, важнейшей стратегической задачей страны стал выход к морским берегам. В конце XVII века сначала царевна Софья Алексеевна, а потом и ее младший брат Петр I попытались закрепиться на Черном море, но в силу разных причин они потерпели неудачу. Разочаровавшись в своей азовско-черноморской политике, царь Петр ввязался в изнурительную и длительную Северную войну за Прибалтику.

Характер первого российского императора был неуемным — еще до завершения затянувшегося и разорительного конфликта со Швецией он задумал расширить южные пределы страны. Его планы и сейчас поражают грандиозностью и размахом. По словам современного историка Евгения Анисимова, «имперские мечты Петра уносили его дальше на юг — он готовился к сухопутному походу на Индию, а в 1724 году снарядил корабли для захвата Мадагаскара. Обсуждалась также возможность покупки островов в Карибском море». Помимо этого, российский монарх всерьез надеялся переориентировать на Россию всю ближневосточную торговлю вдоль Великого шелкового пути, чтобы лично контролировать транзит между Западом и Востоком.

Франц Лубо «Вступление императора Петра в Тарки 13 июня 1722 года»

Именно с этой целью в 1717 году по приказу царя снарядили и отправили в Среднюю Азию экспедиционный корпус под командованием князя Александра Бековича-Черкасского. Его задачей стало не только разведать путь в Индию, но и даже повернуть для этого вспять реку Амударью. Однако из-за ненадлежащей организации и коварства местных властителей этот поход кончился неудачей, почти весь русский отряд вместе с князем вероломно вырезали туземцы. Немногим ранее с подобными целями Петр отправил в Персию (современный Иран) подполковника Артемия Волынского, который успешно выполнил царское задание и в награду за это стал астраханским губернатором.

Но приступить к осуществлению планов на восточном направлении Петр смог только после окончания войны со Швецией и заключения Ништадтского мира. Момент для экспансии на Каспии тогда был как нельзя более подходящим. Зыбкое равновесие в регионе между Персией и Османской империей, установленное по Зохабскому миру 1639 года, уже было нарушено. Неумелое и неумное правление шиитской династии персидских Сефевидов, почивавших на лаврах прошлых успехов, спровоцировало в стране внутреннюю смуту, что привело к нападению суннитских афганских племен под предводительством Мир Махмуда, которые в 1722 году осадили и захватили тогдашнюю столицу империи — город Исфахан. Воспользовавшись моментом, турки вторглись в Западное Закавказье, находившееся под персидским владычеством, и устроили там резню христианского населения — преимущественно армян и грузин. А Персию в то время раздирали распри между шиитами и суннитами.

Поводом для российского вмешательства в персидские дела стал инцидент в Шемахе (ныне территория Азербайджана) в 1721 году: при захвате города суннитским ханом Чолак-Сурхаем погибло несколько сотен русских купцов, а их амбары с товарами на четыре миллиона рублей были разграблены и уничтожены (впрочем, некоторые исследовали считают, что русских купцов там убили еще в 1712 году). В «Манифесте к народам Кавказа и Персии», созданном бывшим молдавским господарем и российским сенатором Дмитрием Кантемиром на татарском, турецком и персидском языках, указывалось, что официальной целью военной экспедиции была помощь персидскому шаху в наказании его смутьянов: «принуждены мы… против предреченных бунтовщиков и всезлобных разбойников войско привести».

Новые берега

Персидский поход, как и многие другие инициативы Петра, был подготовлен в жуткой спешке, что в дальнейшем сказалось на его результатах. В июле 1722 года огромная флотилия из 274 судов во главе с императором выдвинулась из Астрахани через западный берег Каспийского моря. Одновременно вдоль побережья Каспия через калмыцкие степи шла конница, состоящая из регулярных войск, украинских и донских казаков, а также местных кочевников. Современный историк Игорь Курукин определяет общую численность русского экспедиционного корпуса в 40-50 тысяч человек.

Материалы по теме:

«Сопротивление приняло форму джихада» Зачем Россия захватила Кавказ и продолжает его кормить

«Сопротивление приняло форму джихада» Зачем Россия захватила Кавказ и продолжает его кормить
21 октября 2017

И хотя в августе 1722 года русские вошли в Дербент (его жители торжественно вручили Петру серебряный ключ от города), дальнейшее их продвижение на юг остановила морская буря около острова Чечень, в результате которой погибли суда с продовольствием. Это событие имело фатальные последствия, поскольку за ним последовали и другие неудачи: в Баку, в отличие от Дербента, местные власти не позволили русским войскам войти в город.

Сломить их сопротивление не было сил — отчаянно не хватало провианта, коммуникации оказались растянутыми, местные жители враждебно смотрели на пришельцев с севера. Петр понял, что вопреки его надеждам поход затянулся, и в октябре 1722 года вынужден был отбыть в Астрахань, чтобы готовить военную кампанию на следующую весну. Небольшим утешением для него в конце 1722 года стало взятие Решта — главного города персидской провинции Гилян на южном Каспии. Персидский поход стал последним военным предприятием неугомонного русского монарха — в 1723 году из-за тяжелой болезни он не смог участвовать в его продолжении.

Не достигнув военного успеха, Петр развернул наступление на дипломатическом фронте. Он стремился не допустить военного столкновения с Османской империей, за которой тогда стояли враждебные для нашей страны Франция и Англия. К тому же в памяти императора были свежи воспоминания о неудачном Прутском походе 1711 года, когда он со своей второй супругой и всей армией чудом избежал позорного турецкого плена. В результате Петр сумел договориться со Стамбулом, хотя и с большим трудом (помогла щедрая взятка турецкому послу), но Россия тогда ничем не смогла помочь армянам и грузинам, которые в воодушевлении от взятия русскими войсками Дагестана заняли Карабах и осадили Гянджу.

Следующая задача — заставить Персию по итогам прошлогодней военной кампании передать России две провинции: Ширван (территория от Дербента до устья реки Кура) и Гилян. В месте впадения Куры в Каспийское море Петр намеревался построить большой торговый город наподобие Таганрога на Азовском море и Санкт-Петербурга на Балтийском. С городом не получилось, но удалось договориться с турками и персами: в сентябре 1723 года персидский посол Исмаил-бек после длительных переговоров подписал Петербургский мирный договор, согласно которому Россия получила все западное и южное побережье Каспия. Этому немало способствовала удачная военная операция генерала Михаила Матюшкина, в результате которой в июле 1723 года русские войска овладели Баку.

Материалы по теме:

«В России никогда не любили своих правителей» Эту царицу считают всероссийской кровавой барыней. Но она могла дать нашей стране свободу

«В России никогда не любили своих правителей» Эту царицу считают всероссийской кровавой барыней. Но она могла дать нашей стране свободу

5 марта 2019

Однако скоро выяснилось, что отторгнуть персидские провинции оказалось проще, чем управлять ими. Как отмечает современный историк Игорь Курукин, уже «предстояло думать не о путях в Индию, а об установлении реального контроля над полосой в 50-100 верст по западному и южному берегам Каспия». Местное население относилось к русским войскам явно недружелюбно, в новых провинциях Российской империи фактически началась партизанская война.

Так получилось в том числе и потому, что аборигены еще помнили грабительский поход атамана Степана Разина «за зипунами», случившийся за полвека до этого. К тому же внес свою лепту тяжелый местный климат (постоянная жара и заболоченность), непривычный для русского человека. Наши войска на вновь присоединенных территориях объединили в Низовой корпус, личный состав которого чаще погибал от местных болезней, чем от боевых действий с персами. О трудностях и проблемах, с которыми пришлось столкнуться на южном побережье Каспия его солдатам и офицерам, подробно написано в книге Игоря Курукина «Персидский поход Петра Великого: Низовой корпус на берегах Каспия (1722-1735)».

Пришли и ушли

Другая затея Петра — депортировать из тех мест враждебных России мусульман и заселить новоприобретенный край армянскими и русскими поселенцами — тоже потерпела крах. Некоторые армяне как-то сумели там обустроиться, поскольку после турецкого нашествия в Западном Закавказье выбора у них не было. И хотя на южном побережье Каспия основали город Екатеринополь (в честь святой покровительницы императрицы Екатерины I), русские люди так и не смогли освоить эти гиблые места. Даже сейчас нет достоверных данных о колонистах из России, сумевших там обжиться. Содержание армии на отторгнутых у Персии территориях тоже требовало огромных средств, которых у Российской империи после разорительного для ее экономики петровского царствования просто не имелось.

Сразу после смерти Петра I, напоминает историк Евгений Анисимов, генерал-прокурор Павел Ягужинский публично усомнился в необходимости сохранения этих земель в составе России. В своей записке он указывал, что «надлежит не токмо рану пластырем одним лечить, но и разсуждать, как бы рана еще и хуже, а, наконец, и неисцеленною не показалась, и сему делу план положить настоит необходимая и время не терпящая нужда». Для преемников Петра, продолжает Анисимов, «задача прикаспийской политики сводилась к следующему: как бы поскорее уйти из Персии, но так, чтобы не дать за счет этого усилиться Османской империи, что как раз было непросто — развал Персидского государства был почти состоявшимся фактом, и передать новозавоеванные территории было… некому».

Когда Петр I внезапно умер, в России, как это обычно бывает, наступили невнятные и смутные времена. Ни нечаянная вдова Екатерина I, ни царь-подросток Петр II не могли или не хотели решить персидскую проблему, унаследованную ими от Петра Великого. Это получилось лишь у Анны Иоанновны, его племянницы, вступившей на престол в 1730 году, которая решила пересмотреть восточную политику нелюбимого дядюшки. В 1732 году по Рештскому договору она вернула Персии ее провинции вдоль южного побережья Каспийского моря, а в 1735 году по Гянжинскому трактату — территорию современного Азербайджана и Дагестана. Русским войскам, с трудом освоившимся на новых территориях, пришлось спешно эвакуироваться вместе с христианскими переселенцами.

Мелик-Мамед Агабалаев «Петр в Джалганской роще»

Почему нашей стране тогда так не удалось удержать эти земли? Во-первых, хотя Петр I отличался масштабом стратегического мышления и невероятной энергией, многие его решения были спонтанными и не всегда продуманными. Поэтому после Персидского похода Россия неожиданно оказалась вовлечена в сложную и запутанную игру интересов на Кавказе, к чему тогда была явно не готова, и, проводя там свою политику, совершенно не учитывала специфику этого своеобразного региона. Историк Игорь Курукин охарактеризовал эту ситуацию так: «Российская администрация впервые непосредственно столкнулась с дробностью местных этнических и политических структур, с каждой из которых надо было налаживать отношения, учитывая их взаимное соперничество. В этих условиях всякий более или менее самостоятельный “владелец” мог из принесшего присягу подданного обратиться в “изменника” — и при этом не чувствовать себя таковым перед лицом иноверной власти и по давней традиции фактического неподчинения шаху».

Материалы по теме:

«Ходили в атаку на пулемет под анашой» Зачем Сталин послал красноармейцев завоевывать Афганистан

«Ходили в атаку на пулемет под анашой» Зачем Сталин послал красноармейцев завоевывать Афганистан
15 января 2019

Иными словами, Российская империя тогда переоценила свои силы и ресурсы, но потом сделала соответствующие выводы. В следующий раз она пришла на Кавказ в конце XVIII века — уже всерьез и надолго.

Во-вторых, южное побережье Каспия оказалось явно чужеродным элементом, который Россия просто не смогла освоить. В-третьих, наша страна готовилась к тяжелой войне с Османской империей (ныне основательно позабытой), в преддверии которой требовалось заручиться поддержкой ее «заклятого соседа» —Персии.

Но история попыток России закрепиться на южном берегу Каспия на этом не закончилась. 200 лет спустя московские большевики тоже вознамерились овладеть этим регионом. В июне 1920 года при непосредственной военной поддержке Красной армии здесь была провозглашена Гилянская Советская Социалистическая Республика — правда, просуществовала она тоже недолго. Впрочем, как принято говорить в подобных случаях, это уже совсем другая история.

Иранская провинция Гилян глазами военного энциклопедиста начала XX века

Иранская провинция Гилян глазами военного энциклопедиста начала XX века

Редакция портала «Каспийский вестник» предлагает ознакомиться с отдельными статьями Российской военной энциклопедии 1911-1915 гг., содержащей ряд интересных статей, посвящённых различным прибрежным регионам Каспийского моря. Статьи данного фундаментального издания несомненно будут интересны историкам, географам, культурологам и всем тем, кто интересуется каспийской тематикой.

Прежде всего, следует отметить, что Военная энциклопедия издавалась товариществом И. Д. Сытина с 1911 по 1915 год под редакцией полковника Генерального штаба В. Ф. Новицкого. По причине Первой мировой войны и последующей Октябрьской революции издание осталось незавершенным: всего вышло 18 томов, последнее слово 18-го тома — Порт-Артур. Каждый том сопровождался большим количеством схем, географических и топографических карт, планов, портретов и рисунков, как в тексте, так и на вклейках.

На одной из вклеек 18-го тома есть несколько портретов к статьям 19-го тома, причем под ними указаны даже номера страниц, на которых эти статьи предполагалось разместить; это говорит о том, что 19-й том был не только написан, но и уже свёрстан. Однако завершить его авторам не удалось.

В работе над энциклопедией принимали участие многие ведущие военные специалисты России, среди них особо выделяются генерал-майор А. Н. Апухтин, генерал-лейтенант М. М. Бородкин, генерал-майор И. И. Защук, капитан 2-го ранга П. И. Белавенец, полковник Н. М. Затворницкий, полковник П. Н. Краснов, генерал-лейтенанты А. П. Михневич, полковник А. Е. Снесарев, капитан В. К. Судравский и многие другие.

Композиционно энциклопедия составлена по алфавиту статей, однако составители выделили четыре главных отдела по содержанию энциклопедии, и соответственно редакцию этих отделов возглавляли:

Первый отдел — специальных военных знаний — полковник В. Ф. Новицкий, помощник редактора — полковник А. В. Геруа. Этот отдел занимался освещением следующих областей военного дела: стратегия, тактика, военная история, военная статистика, военная география, военная топография, воспитание и обучение войск, сведения о вооружённых силах иностранных государств.

Второй отдел — военно-технических знаний и специальных родов войск — подполковник А. В. фон Шварц, его помощники — полковник Р. И. Башинский и Н. Е. Духанин. Сотрудники этого отдела готовили статьи об артиллерии, стрельбе, баллистике, взрывчатых веществах, материальной части артиллерии, ручном оружии, военно-инженерном деле, фортификации, крепостная война, минное дело, электротехнике, воздухоплавании, железнодорожное и автомобильное дело, военно-инженерная организация русской армии и иностранных государств, специальная служба инженерных частей.

Третий отдел — общих военных знаний — полковник В. А. Апушкин, помощник редактора — полковник Н. П. Вишняков. В ведении этого отдела находилась подготовка статей о военной администрации, военном праве и законодательстве, военном хозяйстве и службе тыла, военно-санитарном деле, спорте и военной литературе; также они занимались составлением и написанием статей о выдающихся военных деятелях и учёных, писателях, художниках, посвятивших свои труды исследованию вопросов, связанных с военным делом, и изображению в литературе и искусстве войны, военного быта армии и флота и их героев.

Четвёртый отдел — военно-морских знаний — капитан 2-го ранга Г. К. фон Шульц, его помощники — полковник Н. Л. Кладо и подполковник Н. Н. Кутейников. Здесь была сосредоточена работа о статьях, посвящённым всем областям военно-морского дела.

В первом материале, обработанном редакцией портала «Каспийский вестник», можно ознакомиться со статьёй, посвящённой иранской провинции Гилян.

ГИЛЯН — провинция северной Персии, у берегов Каспийского моря, от пограничной с Кавказом р. Астаринки до с. Пяндж-дере; площадь — 15 тысяч квадратных верст. Вместе с соседними провинциями, Мазандераном и Астрабадом, Гилян составляет Северный Прикаспийский театр Персии, через который проходят кратчайшие пути к Тегерану.

Глубоко сидящие суда могут всюду подходить близко к берегу, но за отсутствием бухт им приходится останавливаться на открытых рейдах. Выгрузка и нагрузка при помощи местных плоскодонных лодок (кирджимов) затруднительны. Наиболее посещаемые рейды: Энзелийский, главный порт Тегерана, и Астаринский.

На юге как Гилян, так и Мазандеран отделяются от внутреннего Иранского плоскогорья скалистым хребтом Эльбурс. Наиболее высоту Эльбурс имеет в средней части, где вершина Демавенд достигает 18.600 футов, а средние высоты хребта 12 тыс. футов над уровнем моря; здесь он особенно дик и труднопроходим; к востоку и западу хребет постепенно понижается до 6 тысяч футов. На западе продолжение Эльбурса, под именем Богров-дага, протягивается в северном направлении, отделяя Гилян от Адербейджана (Азербайджана). Оба хребта имеют короткие, пологие и обнаженные от растительности склоны к иранскому плоскогорью и отбрасывают ряд крутых отрогов-контрфорсов к стороне Каспийского моря.

Поверхность Гиляна, между хребтами и берегом моря, образует 4 полосы: 1-я верхняя, крутая, — непроходимые девственные леса; 2-я, спускающаяся террасами, — виноградники и сады, 3-я, низменная, — рисовые поля и 4-я — ряд прибрежных болот, поросших кустарником и камышом. Такой характер поверхности, в связи с бездорожьем, затрудняет действия войск, почему Гилян представляет хорошее естественное прикрытие внутренней Персии со стороны Каспийского моря.

Гилян пересекает самая большая река северной Персии Кизыл-Узень, носящая здесь название Сефид-руда. Вступая в пределы провинции у м. Менджиля, она протекает сперва в узкой долине, образуя лучший проход через горы, а затем на протяжении 60 верст до устья орошает мокрую низменность Г. Имея у устья 50 сажен ширины и глубины до 2 сажень, Сефид-руд судоходен до самого Менджиля. Вход в реку прегражден песчаным 6-футовым баром.

Климат резко отличается от континентального климата Иранского плоскогорья теплотой, мягкостью и влажностью. Избыток влаги и отсутствие стока воды в густых зарослях прибрежной полосы порождают в Гиляне жестокую малярию.

Население — персы; кроме того, в горах Богров-дага живет племя талышей (гялышей) турко-татарского происхождения, а в городах имеется небольшое число армян. Главное занятие жителей — культура риса и табаку и отчасти рыболовство.

Административный центр г. Решт (25 тысяч жителей), на р. Пир — базаре. В Реште имеется русское генеральное консульство. Северо-западная часть Гиляна (почти до Энзелийского залива) образует Талышинския владения, управляемые местными наследственными ханами, подчиненными Гилянскому губернатору. Население (талыши) дико и склонно к грабежам. Остальная часть Гиляна разделяется на магалы и булюки, управляемые персидскими чиновниками; население мирное и тихое.

Пути сообщения. Главная роль выпадает на шоссе от Энзели, через Решт и Менджиль к Тегерану, сооруженное русскими концессионерами в конце 1890-х гг. в пределах Гиляна, протяжением 110 вер. до м. Менджиль, сперва по равнине до входа в горы у Имам-заде-Гашима, а затем вверх по узкой скалистой долине р. Сефид-руда. Шоссе имеет небольшую ветвь от Решта до пристани Пир-базар. По шоссе организовано правостороннее колесное и автомобильное сообщение. Параллельно ему и восточнее его Эльбурс пересекается вьючной тропой, от Лянгеруда (перевал Каташку) к Казвину, где она соединяется с шоссе. Вдоль границы с нашим Ленкоранским уездом. проходит дорога от м. Астара на г. Ардабиль: составляя часть дороги на Тавриз (Тебриз), она является важнейшим путем от Каспийского моря в Азербайджан (см. это слово); прежде дорога была шоссирована, ныне же пришла в негодность и лишь с трудом допускает колесное движение.

Связью между указанными тремя дорогами служит береговая колесная дорога от Астары к Энзели (130 вер.) или в обход залива через Духанды и Решт к Лянгеруду (210 вер.).

Гилян вместе с Мазандераном и Астрабадом в конце царствования Петра Великого был занят русскими войсками и присоединен к России. Мысль о занятии северных провинции Персии впервые была подана Петру Артемием Волынским, отправленным в 1715 г. в Исфаган послом к шаху Гуссейну. В Персии в это время царила полная анархия, и богатые Прикаспийские провинции страдали от набегов соседей. Петр в конце 1721 г. стал деятельностно готовиться к походу в Персию и строить флотилию в поволжских городах. Весною 1722 г. половина гвардии и 2 армейского полка были посажены в Москве на суда и отправлены в Астрахань, где уже находились 3 пехотных и 3 гарнизонных пп. в распоряжении Волынского, назначенного астраханским губернатором. 3 драгунских полка были направлены туда же походным порядком. Всего для действий против Персии было назначено 52 с половиной тысячи человек.

В июле того же года Петр снарядил в Астрахани экспедицию к западному берегу Каспийского моря, высадился у устья Терека, заложил на Астраханской косе укрепление Святого Креста и занял Дербент и ряд других пунктов на побережье моря.

Между тем, в Персии афганский эмир Мир-Магомет овладел столицей Исфаганом и свергнул шаха Гуссейна. Сын последнего, Тохмас, обратился за помощью к Петру, обещая уступить России прикаспийские провинции: Гилян, Мазандеран и Астрабад. Петр спешно собрал 14 судов, посадил на них 2 батальона полковника Шипова и отправил их в Гилян.

1 декабря Шипов прибыл в Энзелийский залив и высадил на берег 4 роты. К этому времени Гилянский визирь получил от Тохмаса новые инструкции — не пускать русских в Ращ (г. Решт). Несмотря на это, Шипов оставил флотилию с 100 ч. матросов лейтенанта Золотарева, в Энзелийском заливе, а сам с войсками расположился в большом каравансарае у г. Решта. Сперва персы не проявляли враждебного отношения, но в феврале 1723 года Гилянский визирь, собрав 15-тыс. отряд, подступил к каравансараю, открыл огонь по русским и потребовал их ухода. Шипов днем отстреливался, а ночью, пользуясь беспечностью персидского отряда, сделал вылазку, напал на него с 2 сторон и разбил на-голову; персы бежали.

В то же время персы построили батарею на берегу залива для действий против рус. флотилии. Золотарев ночью подошел на судах к батарее, несколькими выстрелами сбил неприятельские орудия, а пехоту обратил в бегство картечным огнем. Вслед за этим, для обеспечения наших новых владений на западном и южном побережье Каспийского моря от турецкой армии, действовавшей в Грузии, Эривани и Азербайджане, Петр решил занять Баку, что и было выполнено Матюшкиным в июле 1723 года.

В сентябре того же года подписан большой трактат с Персией, по которому за нами были признаны Дербент, Баку, Гилян, Мазандеран и Астрабад. После смерти Петра Великого интерес к Персии у нас быстро ослабел, и военная коллегия дала указание низовому корпусу, сформированному из всех Прикаспийских войск, держаться оборонительного образа действий и новых мест не занимать. В Гиляне персы несколько раз пытались вытеснить русских, но безуспешно; наиболее крупное нападение было произведено Аббас-Кулиханом (впоследствии Шах-Надир), но начальник русского отряда в Гиляне нанес ему и его союзникам решительное поражение; одновременно майор Юрлов с 300 человеками разбил 4-тысячный отряд афганцев Магомет-Салтан-хана.

В 1729 г. Левашев по повелению Петра II заключил с Персией договор о возвращении ей провинций Мазандерана и Астрабада. С воцарением Анны Иоанновны наша восточная политика пошла окончательно по пути уступок, и 21 янв. 1732 г., по Рештскому трактату, Гилян был уступлен Персии, и граница была установлена у устьев р. Куры.

Источники: Золотарев, В.-статист. обзор Персии, 1888; Медведев, В.-статист. обзор Персии, 1909; Карнаухов, Отчет о командировке по портам Касп. моря, 1907; Корсун, Воен. обзор передов. перс. театра, 1909; Риттих, Полит.-статист. оч. Персии, 1896; Его же, Отчет о поездке в Персию, 1901; Юзефович, Договоры России с Востоком; Потто, Истор. оч. Кавказ. войн, 1899; Бутков, Материалы для нов. истории Кавказа, 1869).

Подготовил: Влад Кондратьев

Слово и дело. Книга первая. Царица престрашного зраку. Том 2

Также данная книга доступна ещё в библиотеке. Запишись сразу в несколько библиотек и получай книги намного быстрее.

Как читать книгу после покупки

Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли

По вашей ссылке друзья получат скидку 10% на эту книгу, а вы будете получать 10% от стоимости их покупок на свой счет ЛитРес. Подробнее

Стоимость книги: 229 ₽
Ваш доход с одной покупки друга: 22,90 ₽
Чтобы посоветовать книгу друзьям, необходимо войти или зарегистрироваться Войти

  • Объем: 310 стр.
  • Жанр:и сторическая литература
  • Теги:и сторические романы, р усские императрицы, э поха дворцовых переворотовРедактировать

Шрифт: Меньше Аа Больше Аа

Глава вторая

Так-то оно так, да как бы не так. Охо-хо-хо-хо!

С этим вставали утром, с этим ложились вечером. И чуть что – сразу в угол, на икону: «Господи, не выдай!» А выдавать господу богу было что: много воровали и непотребствовали в доме московского компанейщика Петра Дмитриевича Филатьева.

Сам-то хозяин – купец, да жена у него – дворянка. Потому-то он крепостных своих на жену писал. Жил Филатьев богато: дом высокий, амбары вокруг, в саду вишенье и сморода. А на привязи – для забавы – медведя лютого содержал. Детей Филатьевы не имели.

И вот однажды, разговоров дворянских послушав, вызвал хозяин к себе на половину конюха – Потапа Сурядова. Парень вымахал под самый потолок. Лицом бел и румян. Тоже был на жену-дворянку в «крепость» записан. И сказал конюху Филатьев так:

– Слушай! Я тебе свои мысли выскажу… о розгодрании и протчем нужном товаре. Перьво-наперьво, сначалу установи точно день, когда драть надобно. Скажем, провинился в доме кто-либо в понеделок, а день наказанный ты ко среде исправно готовь.

– Ладно, – поклонился ему Сурядов, парень тихий.

– Постой, – продолжал Филатьев. – Еще не все сказал. Дело – за розгой… Избери! Чтобы гибка была и певуча в полете. И клади ее в рассол. И пусть мается в соли. И так-то пройдет вторный день…

– Ладно, – потупился Потап.

– Ну а коли близок час, тогда ты розгу тую из рассола выньми и суй ее… Куда совать – ведаешь ли?

– На что мне? – ответил Сурядов.

– А ты суй ее в хлебное тесто. В самую опару. И… в печь! Понял? И там-то она, в опаре, дойдет… Теперича можно сечь исправно.

– Заладил ты свое: ладно да ладно… Я для науки все: отныне, слышь-ка, людишек моих сечь ты будешь. А чтобы сечь умел, я тебя во субботу на урок пошлю. К самому прынцу Людвигу Петровичу Гессен-Гомбургскому, прынц сей всех гениусов превзошел. Саморучно челядь свою посекает. Да столь крепко и знающе, что лучше и не придумаешь… Прынц школу посеканскую на Москве открыл!

В субботу с запиской от барыни был отправлен Сурядов на двор к принцу Гессен-Гомбургскому и все видел. Принц сам сек. Насмерть. Урок тот был бесплатный – просто принц хотел услужить госпоже Филатьевой. Спасибо принцу – Потап все хорошо запомнил…

Прислали как раз в дворню на Москву недоросля крестьянского Ивана, по отцу – Осипова. Ну, дело вестимое, все колотушки ему и достались. Для навыку! А жрать дворне плохо давали у Филатьевых. От голодухи или еще от чего, только Ванька согрешил противу Христовой заповеди. Что бы вы думали? Забрался в погреб, стервец, там его и застукали, когда он грибки из кадушки лопал. Груздочки! Дело ясное: драть Ваньку, чтобы себя не забывал. И был зван Потап Сурядов с розгами…

Вошел Сурядов, как велено. Лежал перед ним на лавке недоросль. Без рубахи. И от страха спиной вздрагивал.

– Ну, милок, – сказал Филатьев, при сем присутствуя, – введи Ваньку в самую натуральную диспозицию… Посеканции учини, значит!

– А ведь я силы бычьей, силы непомерной, – ответил Сурядов барину. – И коль ударю, знать, до кости пробью мясо… Рассуди сам. Не стану я палачествовать, не!

– Ладно, – вроде не обиделся Филатьев и захихикал…

Ванька сын Осипов с лавки вскочил и убежал. Он в дворницкой возле бабушки Агафьи, слепой вещуньи, обретался. Хорошо там тараканы шуршали, клонило в сон от напевов бабушки:

Не ходи, мой сын, во царев кабак,
ты не пей, мой сын, зелена вина,
не водись, мой сын, со ярыгами –
со кабацкими…
Потерять тебе буйну голову!

Под ночь Ванька на двор по нужде выскочил и все-все видел.

Вошли солдаты, с лавки оторвали Потапа Сурядова и, ноги в цепи замкнув, а руки – в путы, увели конюха прочь со двора.

Ванька влетел обратно в дворницкую и – к бабушке:

– Баушка, баушка! Гляди-кось, куда Потапа нашева уволокли?

– Видать, в солдаты, – задумалась бабушка Агафья. – Давно войны не было. Знать, скоро учнется. Барабанчики-то – бах-бах! Ружьеца-то – стрель-стрель! Во страх-то где… И про солдат я тебе, сынок родима-ай, тоже песни знаю… Вот послушь-ка меня, старую:

Расхороша наша барыня,
что Арина-то Ивановна:
разорила она село теплое Плаутино –
раздала всех мужиков во солдатушки…

Забился Ванька в уголок на печи. Слушал и помалкивал. А когда дом весь уснул, он снова в погреб проник. Пил меды, ел груздочки.

С тех пор и повелось: стал он легок на руку – все брал!

Вот слова – первые, которые запомнил Потап Сурядов:

– Коли кто сбежит – сыщем, поймаем, кнутом душу выбьем, уши отрежем и отправим в Пернов или в Рогервик на каторжные работы до скончания веку… Где лекарь? Пущай смотрит.

С подворья Феофана Прокоповича пришел лекарь Георг Стеллер. Он по-русски мало что понимал, за него фельдшеры работали. Он больше писал… Раздели всех догола. И тряпье забрали. Стыдно было Потапу голым стоять, да что поделаешь? А рядом – парень, тоже голый, и морда лакейская, гладкобритая.

– Золотого нет? – спрашивает.

– Откеда? – удивился Потап. – И во сне не видывал.

– А у меня… во, гляди! – Распахнул пасть, а там золотой так и сверкает. – Во как надо…

Тут золоторотого к столу вызвали. Он перед фельдшером пасть раскрыл, а там золотой, и фельдшеры сразу руками махать стали:

– Куда его нам такого, всего хворого! Зубов не хватает и тонкокост… Ну-кась, – говорили, – харкни нам в руку. Небось и мокрота твоя худа больно… Плюй смелее, болезный!

Парень харкнул лекарям в руку золотым червончиком, и его тут же отпустили, яко негодного к службе царской. Вот и Потапа очередь подошла, с робостью к столу приблизился…

– Око! – называл от стола Стеллер, и стали Потапу глаза выворачивать, белки разглядывая. – Годен! – кричали.

– Кости! – говорил Стеллер, и Потапу ноги и руки прощупали: нет ли переломов и вывихов. – Годен!

По спине потом хлопнули, за дверь выставили: хорош солдат будет. Дали мундирчик ношеный и поставили для начала капусту для полка рубить. Рубил – день, рубил – два, даже руки отвисли. Сказали – хватит! Тут подошел к Потапу дряхлый старик, капрал Каратыгин, и разговорился душевно.

– Дай, – сказал, – старичку пятачок на виносогрешение, и я тебя научу, как от службы царской бежать!

– Вот закавыка, дедушка… Нет пятачка у меня.

– Прямо беда! – пригорюнился старый капрал. – У кого ни спрошу, у всех нету… Ладно! Так и быть: обучу тебя наукам всем бескорыстно… Вникни! Когда-сь в компанент на учебу выведут, сиречь – в строй лагерный, ты кричи за собой «слово и дело» государево.

– Эва! – сказал Потап. – Да за «слово и дело» мне кнутом три шкуры спустят. Да еще язык вырежут. Потому как кричать «слово и дело» надо, что-то зная, а коли так, спуста, – плохо!

– Дурак ты, – отвечал ему капрал. – Ну три шкуры… ну и восемь шкур. Да зато ведь кнутом битых в службе держать не велено. Вот ты и стал человеком вольным!

– Нет, дедушка, – почесался Потап. – Мне твоя наука не пришлась по сердцу. Лучше уж я солдатом буду, стану служить, как положено, может, ишо и в офицерство иройством выбьюсь.

Вывели рекрут в компанент – стали учить строю. Экзерцировали изрядно – до осьмого поту. Шаг был гусиный, стрелять велено не целясь. Лупи в белый свет – как в копеечку. Лишь бы грохоту поболее, дабы врага напужать зверски! Тягот в полку фузилерном было немало. Потап слово «залф» – понимал (более понаслышке, конечно). А вот когда офицеры кричали: «…нидерфален. поутонг. рейс!» – тогда путался.

И его отводили в сторону. Велели ни к чему не касаться и стоять так недвижимо. А потом побьют через профоса и снова в строй гонят. Слава богу, учили – не жалели. Был рот полный зубов, а теперь просвечивало. Убыток, кругом убыток! Но шагал хорошо…

Потом, обучив, зачислили в Выборгский полк фузилерный, – топай, сказали. Выборг – город скушный. И били здесь больнее. С тоски Потап однажды, сильно на профосов обиженный, решил утопиться. Прыгнул он в море, а там мелко. Конфуз один… моря-то Потап никогда не видел. Сказывали люди бывалые, будто глубь страшенная! Побежал далее прочь от берега – от полка, от батогов, от профосов. Бежал, бежал, ногами воду расталкивая, устал бежать. А воды всего по пояс ему хватило.

– Ладно, – сказал Потап, обратно к берегу поворачивая. – Может, оно и не все так… Может, ишо война будет. Так я выслужусь…

Перевели его вскоре в полк Углицкий и погнали сначала в дивизию генерала Виллима Фермора, что стояла под Шлиссельбургом, а оттуда завернули, Петербург минуя, прямо на Ревель – Колывань – городок это не нашенский, жуткий. Шли через Нарву, и было все внове, все любопытно. До этого-то Потап таких городов и не видывал. Даже радостно было шагать. Там петуху голову свернут, там девка тебе улыбнется, там водочкой угостят… Оно и хорошо!

Пришли в Ревель. Мати дорогая! Ну и башни… ну и паненки! Ну и страх… Под бой барабанов, по аппарели, выложенной булыжно, гнали наверх – в гору. Тра-та-та! Та-та! Выше, выше – под самое небо, город внизу остался. Стены высоченные. Кладка старая. Сыро. Фитили в подъездах горят. Вышел к ним усатый черт в скрипучих ботфортах. В руках – дубина, с конца гвоздями обколочена. А за ним – профосы с плетками. Прохвосты они, а не профосы…

– Любить, любить, любить! – гаркнул усатый черт по-русски.

Ласковые слова эти тут же пояснили – толково и дельно:

– Его высокопревосходительство, генерал-аншеф и губернатор земель Эстляндских, граф Оттон Густав Дуглас изволил сейчас сказать вам всем, что вас будут… лупить, лупить и лупить!

Вышел плац-майор с обнаженной шпагой. Встал «пред фрунт»:

– Знамена – за полк! Офицеры – на места! Гобои – раз!

И гугняво запели гобои. Начиналось опять мунстрование.

Потап Сурядов терпеливо шагал, надеясь на лучшее.

А в доме Петра Дмитриевича Филатьева, как и прежде, текла сытенькая и смиренная жизнишка. «Господи, не выдай!» – и в угол метались, к иконам припадая. От воровства извечного Ванька сын Осипов раздобрел. Штаны раньше сваливались, а теперь на пузе не сходились. Ремешок лопался! Сначала воровал больше от голода, а теперь – в похвальбу себе да в озорство. Я украду, а вы ищите.

Вышел однажды на улицу. А мимо проходил человек толковый. И подошвы оторваны: щелк-щелк, щелк-щелк. А рубаха-то – шелк!

– Кто такой шествует? – спросил Ванька, очарованный.

– Петр Камчатка, вор на Москве известный…

Скоро встретились. Камчатка поднес стаканчик винца.

Смотрел с улыбочкой. И сказал слова примечательные:

– Пей водку, как гусь. Ешь хлеб, как свинья. А работай черт, но не я… Сказано сие в кабаке, сидя на сундуке.

Весело стало Ваньке от вина кабацкого. Начал он жизнь свою по порядку Камчатке пересказывать. Плохо ему за барином, объедки да побои, а своруешь – опять бьют. Едина душа была добра, Платон Сурядов, да и того в солдаты забрили.

– Сбежит! – мигнул ему Камчатка. – Рази вытерпит?

– Как же? – обомлел Ванька. – Можно ль сбежать из солдат?

– А во! На меня гляди… Весь я тута солдатский, весь беглый!

Ночью, когда в доме спали, Ванька ворота открыл, впустил Петра Камчатку на двор: щелк-щелк… Проснулся сторож – заголосил:

– Караул-у-ул… воры, воры, воры!

– Лозой его! – крикнул Камчатка. – Той, что воду носят…

Ванька коромыслом сторожа – бряк по башке. Затих. Взяли в доме что лежало поверху, и – прощай, Петр Дмитрич… Камчатка, легкий на ногу, увлекал Ваньку под мост Каменный, под сырые своды его.

А там, под мостом, весело. Пляшет и поет народ гулящий.

– Поживи здесь в нашем доме, – говорят. – Наготы и босоты понавешены шесты. Голоду и холоду – амбары стоят, зубы об язык с голоду трещат. Пыль да копоть, нечего лопать… Дай гривенный!

– Нету, – схитрил Ванька сын Осипов.

– Ах, нету? – И стали его бить (не хуже, чем Филатьев).

Пришлось вынуть. Тут и винцо явилось. Петра Камчатку воры пытали про Ваньку: кто таков есть? Не из Сыскного ли приказа подослан? Больно уж молод да с лица хитер…

– Не бойсь, – отвечал Камчатка. – Будет нашего сукна епанча! Он еще милостыньку прохожим кистеньком подаст ночью темною…

Всю водку выпили воры. Ушли на ночной разбой и убийства. Ванька утра дождался. Сидеть под мостом сыро и скушно. Вылез и пошел поразмяться. Тут его схватили дворовые люди Филатьева, стали вязать и лупить, приговаривая:

– Каждый бы хотел так жить, не тужить. А ты – што? Лучше нас рази? Ишь ты, крендель без маку… Вот и ступай до дому!

Филатьев велел беглого Ваньку приковать на цепь. Рядом с медведем. И не кормить – ни Ваньку, ни медведя.

– Я, – сказал барин, – ишо посмотрю, кто кого слопает?

Выручила Ваньку бабушка Агафья: она тихонько ему носила для Ваньки, а он, не будь дураком, ту еду медведю скармливал. Чтобы тот был сыт и его не трогал. Так и сидели на цепи двое.

Петр Дмитриевич даже сердиться на медведя стал.

– Эх, Мишка, – говорил, бывало, на двор выйдя, – совсем нет в тебе лютости… Ну чего спишь? Бери вот Ваньку да начинай с ноги его лопать. Он же – вкусный…

А Ванька от голода уже посинел. Но пузо – дело наживное. А вот жизнь потерять – тогда все! Потому и терпел. Однажды бабушка Агафья ёдово принесла и нашептала:

– Слушай, сынок. Наш-то барин в страхе нонеча. Ему солдата мертвого через забор на усадьбу подкинули. Он не знал, куды подевать его, взял да в колодец и опустил… Вода любой грех кроет!

– Не любой, баушка, – сурово ответил Ванька.

Вот и вечер над Китай-городом, порозовела Москва. Сытый медведь поворчал немного и спать завалился, когтями морду себе прикрыл. Около него (лицом в пахучую шерсть) притулился Ванька сын Осипов, сын крестьянский из села Иванцева уезда Ростовского. А в господском дому окна зажглись. Пришли гости: полковник Пашков Иван Иванович с сынком своим. А кучер барский куда-то палки понес, гладко оструганные. Видать, полковник затем и зван в гости, дабы в свидетелях быть, когда Ваньку молотить станут палками…

И верно – позвали к расправе. Уже и лавка приготовлена.

Лег Ванька… Лег и сразу вскочил.

– Слово и дело! – гаркнул, аж на улице слыхать было…

Филатьев – как полотно белый стал. Пашков чарочку от себя отодвинул. Стали Ваньку они просить, чтобы «слово и дело» обратно взял. Но Ванька прямо на полковника так и лез грудью.

– Во, служба! – говорил. – Коли смолчишь, так имею право и на тебя «слово и дело» кричать… Ты свое дело-то делай!

Пашков усы вытер и стол хозяйский покинул.

– Извини, Петра Митрич, – сказал хозяину. – За хлеб, за соль спасибо тебе. Одначе, как человек присяжный, обязан я о розыске том объявить, куда положено… – Потом к Ваньке повернулся. – Ну, а ты настучал на хозяина, так пойдем, стукач, в Стукалов монастырь на Лубянку. Там тебя на дыбе подвесят да и свешают безменом стучащим, сколь фунтиков ты потянешь.

– Веди! – отвечал Ванька. – Мои фунты всегда при мне!

И отвели его на Лубянку, где размещалась московская контора Тайной розыскных дел канцелярии. Там, по времени позднему, один секретарь сидел – Казаринов, бил он Ваньку дощечкой – ровной-ровной. И по этой же дощечке, к бумаге ее прикладывая, выводил потом ровные линии, по коим в тетрадке допросной писать удобнее.

Но Ванька ему ничего не сказал, секретаря озлобив.

– В баню его! – крикнул Казаринов. – С утра парить станем!

Утром пришел в застенок московский губернатор, сиятельный граф Семен Андреевич Салтыков, и стал ругать Ваньку:

– Чего «слово» орешь? Почто «дела» не сказываешь?

– А потому не сказываю, – отвечал Ванька, – что твой секлетарь Казаринов у моего хозяина Филатьева в гостях бывал, и боюся я, как бы рука руку не помазала…

– О! Ты неглуп, – засмеялся Салтыков, табачок нюхая.

Ванька ноги графа обнял, стал целовать их и рассказывать:

– Барин мой подчивал солдата кнутом деревянным, которым рожь брюжжат. Солдат ногами не встал, так мой барин его завернул в ковры персицкие, в каких соль возят, и башкой вперед – ухнул его в тот сундук, откель воду черпают…

– Коли соврал – убью! – сказал ему Салтыков.

Взяли Ваньку в штыки, пошли в Китай-город. Крюком железным, которым ведра утопшие достают, зацепили со дна колодца нечто тяжелое. Потянули. Вытянули. Обнаружился мертвый солдат полка ланд-милиции.

Тут Ванька своему хозяину закричал голосом нехорошим:

– Эй, барин! Ты меня днем на Саечных рядах пымал, а я тебя прямо в дому твоем спроворил… Мое «слово и дело» верное!

Взяли Филатьева под караул. А граф Салтыков выдал Ваньке сыну Осипову «письмо отпускное». Теперь, когда наговор его оправдался, он – по закону! – получил волю вольную. И более крепостным не был.

Гуляй себе! Ходи где знаешь…

– Каин ты! – кричал Филатьев ему. – Ты – Каин!

А Ванька снова – шасть под мост. Сидел там славный московский ворюга, дворянин Болховитинов, и делал в журнале опись подробную: кого и когда он ограбил. Сколько было с «походов» тех ему выручки. Ванька к дворянину Болховитинову подластился.

– Научи и меня писать, осударь, – попросил.

– И так подохнешь… Наука – дело дворянское.

С тех пор Ванька по отцу своему Осиповым уже не звался.

– Я – Каин! – говорил он. – Всех куплю, всех продам. Эй, ребята, что загрустили? Пей водку, как гусь, лопай хлеб, как свинья, а работай черт, а не я.

…Было в ту пору Ваньке Каину всего пятнадцать годочков. Далеко пойдет парень. В истории же место его – наравне с курфюрстами и королями. Велик Ванька, велик!

Всех купит – всех продаст. Вы его, люди, тоже бойтесь.

Глава третья

С Украины уже не раз доносили о набегах жестоких из улусов ногайских. Крымский хан (по слухам) уже получил из Турции вещий подарок: халат и саблю, а это значит приказ – к походу! И вскинулись крепкие татарские кони, и было еще неясно, куда они ринутся, топча пределы российские. Кажется, через степи они помчатся на Кабарду… При дворе первым делом решили освободиться от областей, завоеванных в Персии, – от Гиляни избавиться! Земли эти на море Каспийском, с таким трудом завоеванные, камнем висели на шее Анны Иоанновны.

– На што мне Гилянь? – говорила она Остерману. – Да и далеки эти земли, солдаты в тех краях избалуются, чай. Пущай уж Надир забирает их обратно под свою руку…

Остерман Востока не знал и боялся его. Гилянские провинции – что ведал он о них? Жарко там, дух гнилой, клопы и клещи, мрет там много народу… И он поспешно согласился с царицей:

– Ваше величество, прибыли от тех краев никакой!

– А убытку-то сколько? – спросила Анна.

– Очень много. Но славы – мало…

– Вот видишь, Андрей Иваныч, – обрадовалась Анна. – Так на што мне эта Гилянь? Эва, у меня и своих земель не счесть… Говорят, это Волынский втравил Петра в походы персицкие… у-у-у, проклятый!

Помилование Волынскому она еще не подписала. Но зато не уступала Бирену и головы графа Ягужинского. Бирен ходил эти дни, как помешанный, твердя императрице неустанно:

– Анхен! Русские должны знать, что я умею любить, но я умею и мстить… Неужели можно простить дерзость Ягужинского ко мне?

Анна Иоанновна выла в голос – как бабы на базаре:

– Тебе Ягужинского отдай с головой, а где мне взять ишо такого слугу? Ведь он прокурор имперский, за меня от скорпионов верховных был в железа вкован…

Бирен решил добиться своего. И для этого у него козырь был верный: он знал, как сильно Остерман ненавидит Ягужинского.

– Вот вы, – сказал он императрице, обозленный, – всегда верите Остерману! Спросите у него. Так ли уж необходим для славы вашей этот разбойник Ягужинский?

Он был уверен: Остерман так и схватится за топор, сообща они разложат на плахе шумливого Пашку. В покои императрицы был срочно зван Остерман (опять… умирающий). Поверх вороха одеял лежали его восковые пальцы.

– Ягужинский… необходим, – заверил Анну вице-канцлер.

Бирен опешил. Вот этого он никак не ожидал.

Напряжение ума. Интриги. Конъюнктуры. «Уступить нельзя, – быстро соображал вице-канцлер. – Сегодня голова Ягужинского, а завтра этот кобель потребует у Анны моей головы… моей! Головы мудрого Остермана. »

– Ах ты шарлатан! – заорал на него Бирен, опомнясь. – Долго ли ты еще будешь дурачить меня и ея величество? Тебе давно уже никто не верит. Сними свой козырек и покажи свои бесстыжие глаза.

Остерман не двинулся в коляске. Но по щекам его, серым и впалым, вдруг градом хлынули слезы.

– Оставь Андрей Иваныча… не мучай его, – заплакала и Анна Иоанновна. – Чего ты хочешь от нас?

– Я уже ничего не желаю в этом подлом мире! – воскликнул граф Бирен. – Но пусть этот человек только посмеет взглянуть на меня…

– Что ж, – тихо ответил Остерман, улыбнувшись. – Я могу поднять козырек. Но вид моих глаз вряд ли будет приятен вашему величеству и… вашему сиятельству, господин Бирен!

И козырек он сдернул. Вот оно – лицо трупа (натертое фигами). Глаза, заплывшие гноем, бестрепетно взирали на графа Бирена.

– Закрой, – велела Анна Иоанновна в отвращении.

– Ягужинский, повторяю, необходим, как генерал-прокурор империи. (Удар ладоней по ободам колес, Остерман ловко подъехал к Анне.) А почему бы, – спросил вкрадчиво, – не послать Ягужинского послом в Берлин?

Спросил и весь напрягся: никто (ни Анна, ни Бирен), никто из этих балбесов не догадается, что задумал великий Остерман.

– Но при королевусе прусском, – опешила Анна Иоанновна, туго соображая, – уже есть посол… Михайла Бестужев-Рюмин!

– Его – в Стокгольм, – рассудил Остерман.

Анна Иоанновна умоляюще глядела на Бирена.

Бирен грыз ногти. Остерман, усмешку затаив, выжидал.

– Хорошо, – поднялся фаворит. – Я согласен: посылайте его хоть в Китай, но чтобы я не видел более низкой физиономии Ягужинского. Я так не могу жить далее… Или я, или он.

Теперь Анна глядела на Остермана – вопросительно.

– Вот те раз! – сказала, себя по бокам шлепнув. – Договорились, хоть из дому беги… Ягужинского – в Берлин, а кто же тогда в прокурорах империи?

Остерман доплел свою паутину до конца:

– Ягужинский и останется генерал-прокурором!

Тут Бирен не выдержал – расхохотался:

– Ягужинский и там и здесь? И посол? И генерал-прокурор. Прав Волынский – плывем каналами дьявола!

– Око Петрово, – отвечал Остерман спокойненько, – из Берлина еще лучше разглядит грехи наши. А королевус прусский…

Но тут влетел Рейнгольд Левенвольде, сияющий:

– Ваше величество, из Петербурга гость…

О, чудо! На пороге, словно влитый в пол, стоял громоздкий истукан. Ботфорты сверкали на нем, лосины поскрипывали, чистенькие. И палашом он салюты учинял, безжалостно и дерзко рассекая воздух…

– Миних! – вскрикнула Анна, рванувшись вперед.

Палаш отринулся к ноге, плашмя прилег к ботфорту.

– Я буду счастлив, – заговорил Миних, сразу идя на штурм, – видеть ваше бесподобное величество в Петербурге! Ладожский канал – это великое произведение вашего царствования! Оно осенит вас в веках, и благодарная Россия, может, упомянет когда-либо и мое великое имя рядом с вашим именем – наивеличайшим!

«Умеет льстить, оставаясь грубым», – заметил Остерман.

– Что ж, – сказал он, – великое царствование государыни нашей имеет право избирать великих героев. Пусть и Миних тоже будет великим… не так ли?

И, презрев всех, выкатился. Бирен дружелюбно хлопнул Миниха по груди и ушиб себе руку. Под кафтаном генерал-аншефа скрывались латы. Миних был непробиваем – ни интригами, ни пулями.

– Ваше величество, – поклонился Бирен, – я оставлю вас. Однако, не уступив мне в Ягужинском, вы уступите мне в Волынском…

Анна Иоанновна, кося глазами, согласилась. Теперь граф Бирен нахваливал себя перед русскими вельможами:

– Я спас Волынского от виселицы… благодарности от него не жду, я поступал как христианин.

Ягужинского скоро из тюрьмы выпустили, велели в Берлин отъехать – послом. Павел Иванович всю ночь перебирал свои бумаги заветные, наутро сгреб их в кучу и нагрянул к Миниху.

– Бурхард Христофорыч, – сказал ему, – небось уведомлен, каково меня сгрызли тут? Так я до тебя… Дело сердечное, до всей России касаемое. А мне его завершить не дадут, потому как ныне упал я шибко. Тебе же оно, дело это, только славы прибавит!

– Славы у меня и без того много, – отвечал Миних, гордясь. – Однако покажи… Я и сам проектами полон. И мост через Балтику перекинуть. И Китай замышляю покорить… Я ведь все могу!

Ягужинский вручил Миниху свои проекты об образовании юношества на Руси при корпусах кадетских, где бы воспитывать дворян воински и граждански… Вздохнул:

– А я в Берлин отбываю, стану там пива разные пробовать. Может, и вернусь жив? А может, и помру… Прощай, аншеф!

Миних был на руку горяч и разумом вспыльчив. Когда еще мост через Балтику построится? Европа-то не ждет: она в надежде взирает на Миниха, и надобно ее поразить. Гуляя как-то с императрицей по саду Головинскому, Миних воткнул с сугроб свою громадную трость, воскликнул – весь вдохновенный:

– Не сойду с места сего, мать моя и благодетельница! Знай же, что Петр Великий говорил, будто только един я скрасил убогие дни его последние. И мечтал великий государь отплыть со мною от пристани в Петербурге и сойти на берег как раз на этом месте… Вот тут, где ныне моя дубина торчит, матушка!

– Что ты ныне желаешь? – спросила Анна, пугаясь.

– Полон я прожектами, мать моя, когда-нибудь лопну от них, как бомба… Саксонцы и баварцы уже переняли от Пруссии корпуса кадетские. Не пора ли и нам почину их следовать? Генерал-фельдцейхмейстерства желаю я такоже, чтобы дело пушечное подъять на Руси! Генерал-фельдмаршальства желаю такоже, дабы горячность моя к битвам не охладела…

Миних съедал по сотне блинов сразу. С маслом, с медом, со сметаной, с икрой. Выпивал аншеф целый анкерок настоек и, расстегнув золотой пояс на тугом животе, угрожал России страшными проектами.

– Версаль, – говорил он, – будет у стен Шлиссельбурга! Это я вам обещаю: сады, каскады, фермы, бабы в сарафанах… Качели! Куда ни глянешь – качели, качели, качели. Все деревни закачаются. Да. Имею еще некоторые соображения. Но, дабы не вредить безопасности государства, о них прежде молчу. Но… ждите!

Остерман даже не заметил, как Миних вдруг стал самым близким человеком у царицы. Это опасно. Желая забежать вперед, он тоже приласкал Миниха, советуясь с ним о создании Кабинета, он даже предложил грубияну пост кабинет-министра. Но Миниха на патоке не проведешь. Аншеф сразу раскусил, что главным в Кабинете будет Остерман, а Миниху всегда хотелось быть только первым…

– Я буду первым, – заявил он честно. – В делах военных!

В один из дней пришли в комнату Иоганна Эйхлера молчаливые кузнецы, расковали от цепей флейтиста. Остерман нежился в лучах триумфа, отдыхая от конъюнктур. «Как это удачно! – размышлял он. – Бирен остался в дураках, генерал-прокурор вроде бы и существует, но Пашки-то нету… Пашка в Берлине на пивах сопьется. А кто остался хозяином на Руси? Я, великий Остерман. »

Темные каналы кончились, и пора было выплывать на свет божий. Кабинет станет главным законодательным учреждением в России.

– Ваше величество, – напомнил Остерман императрице, – все зло на Руси исходит от коллегиальных замыслов. Бойтесь мнения общего, но дорожите исключительно одним мнением – своим

– Кого мыслишь в мой Кабинет министрами посадить?

Остерман заранее решил, что сажать надобно тех, которые дурнее всех, которые трусливее всех, которые богаче всех.

– Ваше величество, – отвечал он царице, – канцлер империи граф Головкин, Гаврила Иваныч, хотя и дряхл, но достоин той чести. Да и князь Алексей Черкасский – муж пламенный, добродетелями украшен!

На костях догнивающего Сената был воссоздан «Собственный Кабинет Ея Императорского Величества». Поблизости от покоев Анны Иоанновны (рядом с покоями Бирена) освободили угол. Истопник Милютин как следует прожарил печи, чтобы Остерман не мерзнул. Лакеи вперли сюда пышную кровать, взбили пуховые перины.

Кабинет был готов

Сели за стол кабинет-министры, и Черепаха – Черкасский долго в недоумении тугодумном озирал высокую кровать.

– А кровать-то к чему здесь, Андрей Иваныч?

– Как же! – пояснил Остерман, улыбаясь. – А ежели ея величество пожелает почтить нас своим присутствием.

И правда, пришла как-то Анна Иоанновна, посидела немного. Потом туфли с ног сошлепнула на пол, сунулась в пуховые подушки:

– Ну, министры! Ну, родненькие мои! Вы о делах важных тишком рассуждайте, а коли я задремлю – так вы уж потише…

Вот берлога – так берлога: именно о такой яме и мечтал граф Остерман. Теперь дела России двигались через Кабинет – Черкасский спал, Головкин трусил, Остерман решал.

Вся Россия отныне была в руках одного Остермана!

Однажды как-то подсунулся к нему Иогашка Эйхлер:

– Ваше сиятельство, а какой род службы мне поручаете?

– Флейтируйте пока, мой друг, флейтируйте, – обнадежил его Остерман. – Со временем вы мне понадобитесь на большее… Я вознесу вас, преданный Иоганн, столь высоко, что с высот Кабинета вы обозрите всю Россию… А сейчас, – закончил он без пафоса, – езжайте до Рейнгольда Левенвольде, обер-гофмаршал мне нужен!

Прямо от вице-канцлера Рейнгольд Левенвольде отправился в дом князя Черкасского просить руки его дочери – Варвары Алексеевны, которая давно считалась невестой поэта Антиоха Кантемира. Черкасский, коли гвоздь надо было вбить в стенку, и то годами не мог решиться – вбивать или не вбивать? А тут такое… Громадное «курфюршество» князя уплывало в руки курляндского оборотня.

– Ея величество, – безжалостно добил его Рейнгольд, – желают брака вашей дочери со мною!

Воле царицы перечить не станешь, и скоро Рейнгольда обручили с богатейшей невестой России.

– Ну что ж, – сказала при этом тигрица Варька, – коли золотого осла по мне не сыскалось, так пущай уж так: и на льва я тоже согласна…

Так начал Остерман расправу с Кантемиром – бил прямо в сердце, и справедливо писал князь Антиох:

Зачни с Москвы до Перу, с Рима до Китая,
Не сыщешь зверя столь, как человек, злобна…

А ведь помазали его милостями изрядно, стал Кантемир при Анне Иоанновне богатым помещиком земель Брянских и Нижегородских, – земли в тех краях сытые, жирные, лесные, пашенные. И невесту его, Варьку Черкасскую, царица заметно отличала, дозволила ей носить в прическе локоны, что другим девкам при дворе было строго заказано (за вину такую их на портомойню отсылали, где они штаны солдатские выстирывали). Но теперь все разом пошло прахом.

– Высокая степень, – говорит Кантемир, – да и богатство редко без беды бывают. И всегда неспокойны! А кто в тишине, от суеты мирской далече, будет малым доволен, тот и достоин называться философом истинным… Уехать бы!

К этому времени британский консул Клавдий Рондо начал трясти при дворе образцами сукон. Был он купчина хоть куда! Чего только не вытворял с этими сукнами: мочил их в уксусах, рвал шпорами, протыкал шпагою, палил над свечой и давал нюхать изгарь Миниху. И все это затем, чтобы доказать неопровержимую истину: британские сукна намного прочнее прусских!

Анна Иоанновна тоже сукна щупала и жалась: денег не было.

– О! – восклицал консул Рондо. – Англия богата, и деньги ей не нужны… Только пусть Россия откроет для наших кораблей Ригу, Архангельск и Петербург. И не надо нам денег! – повторил он, добавив: – У вас нет золота, но зато много воска, дерева, пеньки, смольчуги, льна и смолы…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *